Чтение онлайн

— А пленные ярославцы? — Ярослава кивнула назад, туда, где в хвосте колонны брели под конвоем солдаты. — Можно ли их интегрировать в армию?

— Рядовые — да. Они воевали не за Шереметьева, а за жалованье и страх перед наказанием за дезертирство. Дай им выбор — служить новой власти или вернуться домой — многие останутся. Офицеры… — я помедлил. — Тут сложнее. Кто-то из них наверняка служил ещё твоему отцу и может быть лоялен. Ты знаешь местные кадры лучше меня.

— Некоторых помню, — кивнула она. — Капитан Черненко командовал отцовской гвардией. Если он ещё жив и не запятнал себя… возможно.

Впереди показался перекрёсток, где дорога разветвлялась на три рукава.

— Пока Шереметьев был в поле, городом управлял глава его канцелярии, — сказал я.

Сообщник узурпатора, один из тех, кто помогал ему удерживать власть все эти годы. Так описывал его Коршунов.

— Скользкий жук, но не дурак, — продолжил я. — Он наверняка уже знает, что случилось с Муромом, когда Терехов попытался сопротивляться. Ставленники князя откроют ворота — они понимают: лучше сдаться и надеяться на милость победителя, чем сгореть вместе с городом.

— У меня могут быть контакты внутри, — негромко добавила Ярослава. — Люди, верные старой династии. Не уверена, что они ещё живы или остались на своих местах после десяти лет шереметьевских чисток, но шанс есть. Попробую связаться, когда подойдём ближе.

— Воспользуемся, — я кивнул. — Каждый союзник внутри стен стоит десятка снаружи. Если кто-то из них сможет открыть ворота изнутри или хотя бы передать сведения о настроениях в гарнизоне — это сбережёт нам и время, и людей.

Княжна лишь кивнула.

— Есть ещё один вопрос, — сказал я, когда мы миновали перекрёсток. — Волконские. Тульские оружейники, если не ошибаюсь. Ты сама упоминала когда-то, что твоя мать из их рода.

Ярослава напряглась в седле, и я заметил, как побелели костяшки пальцев на поводьях.

— Упоминала, — подтвердила она ровным, слишком ровным голосом. — И что?

— Планируешь ли ты восстановить связь? Их клинки ценятся по всему Содружеству, род старый, уважаемый. Такое родство…

— Они отказались от матери, — перебила Ярослава, и в её голосе зазвенел лёд. — Когда она вышла за отца. Елизавета Волконская была гордостью рода, лучшей из своего поколения. Влюбилась в Засекина на каком-то балу, и дед — её отец — пришёл в ярость. У него были другие планы: выдать дочь за главу или хотя бы наследника одного из Бастионов, укрепить влияние рода. А она выбрала любовь.

Ярослава смотрела прямо перед собой, на дорогу, уходящую к горизонту.

— Дед поставил ультиматум: или семья, или этот… ярославский щегол. Мать выбрала любовь. Волконские вычеркнули её из рода, словно она умерла. Ни писем, ни визитов, ни единого слова за все годы. А после переворота… — она криво усмехнулась. — Даже не попытались связаться. Не предложили помощь. Не приютили осиротевшую внучку. Волконская гордость — хуже любого проклятия. Для меня они чужие.

Я кивнул, принимая её слова, но всё же сказал:

— После восхождения на престол их поддержка добавила бы тебе легитимности. Старый род, известное имя…

— Нет. — голос Ярославы прозвучал как удар клинка о щит. — Они бросили мать умирать от горя. Она угасла за год после смерти отца, и ни один Волконский не появился у её постели. Я не стану делать вид, что всё забыто, только ради политической выгоды.

Я не стал настаивать. Некоторые обиды не прощаются, я это понимал лучше многих. У меня самого хватало таких.

— Как скажешь, — произнёс я просто.

Ярослава бросила на меня быстрый взгляд, словно проверяя, не собираюсь ли я давить дальше. Убедившись, что нет, чуть расслабила плечи.

— Знаешь, что самое забавное? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Когда я была беглянкой с ценой за голову, когда водила наёмников из контракта в контракт, когда спала в придорожных трактирах и считала каждую копейку — Волконские молчали. А теперь, когда я рядом с князем Владимирским и вот-вот верну себе трон… — она покачала головой. — Готова поспорить на свой семейный меч, что они очень скоро вспомнят о родстве. Пришлют письмо с соболезнованиями о «трагической судьбе дорогой Лизоньки» и намёками на восстановление семейных связей.

— И что ты им ответишь?

Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах горел холодный огонь.

— Ничего. Пусть знают, каково это — когда тебя вычёркивают из жизни.

— Понимаю. Так или иначе, до Ярославля ещё полдня пути, — сказал я, глядя на княжну. — Времени обдумать всё достаточно. Когда войдём в город, нужно будет действовать быстро и решительно.

Засекина встретила мой взгляд и кивнула. В её глазах горел огонь воина, идущего в последний бой долгой войны.

— Я готова, — произнесла она просто.

И я ей верил.

Городские ворота распахнулись ещё до того, как армия Прохора успела окружить стены. Ярослава наблюдала за этим с холма в полукилометре от города, и на её губах играла холодная усмешка. Бояре оказались умнее, чем она ожидала. Или трусливее. Впрочем, одно не исключало другого.

Делегация из городской думы встретила их у ворот: трое седовласых мужчин в дорогих костюмах, с бледными лицами и бегающими глазами. Они кланялись Прохору, но косились на Ярославу — и в этих взглядах читалось чёткое понимание того, куда дует ветер. Засекина вернулась, и вместе с ней вернулось прошлое, которое многие предпочли бы забыть.

— Мы не желаем разделить судьбу Мурома, — произнёс старший из бояр, тучный человек с окладистой бородой и потными ладонями. — Защитные чары на стенах ещё пригодятся городу во время Гонов. Ради чего их терять?

Прагматизм, облечённый в заботу о будущем. Ярослава могла бы уважать такой подход, если бы эти же люди не кланялись Шереметьеву десять лет подряд.

Дворяне наперебой спешили поделиться информацией, словно соревнуясь в услужливости. Узурпатор вернулся в город всего несколько часов назад, загнав лошадей до смерти. Заперся в княжеском дворце с остатками личной охраны — двумя десятками человек, не больше. Большинство телохранителей погибли на поле боя или разбежались по дороге, когда стало ясно, что дело проиграно.

Ярослава слушала молча, впитывая каждое слово и запоминая каждое лицо. Эти люди ещё вчера служили убийце её отца. Сегодня они лебезили перед ней, надеясь сохранить свои посты и головы. Некоторых она помнила — смутно, по детским воспоминаниям. Другие были ей незнакомы, выдвиженцы нового режима.

— Штурмуем дворец, — сказал Прохор, когда они на миг остались наедине у ступеней княжеского дворца. — Шереметьев твой.

Княжна кивнула, не доверяя голосу. Долгие годы ожидания сжались в комок кипящих эмоций где-то под рёбрами, и этот комок требовал выхода.