Чтение онлайн

Соседние княжества уведомили о смене власти. Тело Шереметьева захоронили без почестей и церемоний в простой могиле. Даже это казалось слишком щедрым для человека, который предал своего господина и десять лет охотился за законной наследницей.

Зал постепенно заполнялся людьми. Северные Волки выстроились почётным караулом у трона — два десятка закалённых бойцов в парадной форме, с начищенным оружием. Фёдор Марков стоял во главе строя, и на его обветренном лице читалась сдержанная гордость.

Мои гвардейцы под командованием Федота Бабурина заняли позиции у дверей и по периметру зала. Федот лично проверял каждого входящего, сканируя толпу профессиональным взглядом. Он стал настоящим мастером своего дела, и я был спокоен за безопасность церемонии.

Бояре Ярославля выстроились по обе стороны зала. Коршунов постарался — за прошедшие дни мы изучили досье на каждого из них. Я отмечал про себя тех, кто отсутствовал: арестованные за соучастие в убийстве князя Фёдора или, бежавшие из города. Чистка оказалась необходима, и ряды местной знати слегка поредели. Оставшиеся держались настороженно, переглядываясь между собой и бросая осторожные взгляды в мою сторону. Они ещё не понимали, чего ждать от новой власти, и старались не привлекать к себе лишнего внимания.

Купеческие гильдии держались отдельной группой — солидные мужчины в дорогих, но не вычурных костюмах. Эти уже присылали делегации, выражали лояльность, намекали на торговые преференции. Деловые люди: им важна стабильность и возможность беспрепятственно вести бизнес, а не династические тонкости. Кто бы ни сидел на троне — лишь бы товары шли по Волге, пошлины оставались разумными, а законы защищали собственность.

Я занял позицию максимально близко к трону — почти за пределами приличий для гостя, пусть и высокопоставленного. Это был сознательный жест, и все присутствующие понимали его значение. Князь Владимирский и Угрюмский стоял рядом с будущей княгиней Ярославской как её ближайший союзник, но и нечто большее.

Двери распахнулись, и в зал вошла Ярослава.

Я знал, что последние дни прошли для неё как в тумане. Допросы заговорщиков, бесконечные приказы, решения, от которых зависели судьбы сотен людей. Она почти не спала, и круги под глазами не удалось полностью скрыть даже умелому макияжу. Однако сейчас, переступив порог тронного зала, княжна преобразилась.

Платье матери сидело на ней как влитое — тёмно-синий бархат с серебряной вышивкой, подчёркивающий её высокую статную фигуру. Елизавета Волконская надевала его на собственную коронацию в качестве княгини, и кто-то из верных слуг сохранил наряд все эти годы, рискуя головой. Пришлось немного подогнать по фигуре — мать была изящной аристократкой, а годы владения мечом наложили отпечаток на фигуру дочери. Медно-рыжие волосы, обычно заплетённые в косу, теперь свободно ниспадали на плечи, схваченные тонким серебряным обручем.

Она шла по залу медленно, размеренно, и я видел, как её взгляд скользит по лицам присутствующих. Кого-то она узнавала — смутно, по детским воспоминаниям. Вон тот седой боярин с орденом на груди служил ещё её деду — мы предварительно обсуждали состав гостей этой церемонии. А молодой человек с бегающими глазами — явный выдвиженец шереметьевского режима, сейчас судорожно соображающий, как угодить новой госпоже.

Ярослава остановилась перед троном и подняла глаза на портрет отца. Я видел, как дрогнули её губы — едва заметно, на долю секунды. Она искала в нарисованных глазах одобрение, поддержку, благословение на то, что собиралась сделать. Князь Фёдор Святославович смотрел на неё спокойно и твёрдо, как смотрел бы на дочь, вернувшуюся домой после долгих скитаний. От него дочь получила упрямый подбородок, а медно-рыжую гриву — от матери.

Митрополит Ярославский и Ростовский Варлаам выступил вперёд. Энергичный мужчина средних лет с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой, он держался с достоинством человека, привыкшего к власти духовной, а не светской. Узурпатора он терпел, законную наследницу готов был охотно благословить — церковь всегда умела приспосабливаться к смене правителей.

Обряд начался с молитвы. Голос митрополита разносился по залу, отражаясь от сводчатых потолков. Я слушал древние формулы, призывающие благословение и мудрость для новой правительницы, и думал о том, сколько раз за минувшие века эти слова звучали в подобных залах. Короны возлагались и снимались, династии сменяли друг друга, а ритуал оставался неизменным — связующая нить между прошлым и настоящим.

Наступил главный момент. Митрополит поднял княжескую корону — изящный венец из белого золота с тонкой филигранной работой и небольшими сапфирами, символизирующими цвета рода Засекиных. Корона принадлежала ещё прабабке Ярославы по отцовской линии и чудом уцелела при узурпаторе. Супруга Шереметьева не решалась её переплавить, хотя и не носила, предпочитая собственные регалии.

— Властью, данной мне Господом и Церковью, — провозгласил Варлаам, — возлагаю сию корону на главу Ярославы Фёдоровны Засекиной, законной наследницы ярославского престола.

Корона опустилась на медно-рыжие волосы. Ярослава выпрямилась ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж прямее. В её глазах я прочёл сложную смесь эмоций: облегчение, торжество, усталость и странную, почти детскую радость человека, добившегося того, о чём мечтал всю сознательную жизнь.

Она села на трон — тот самый, на котором когда-то сидел её отец. Трон, который она поклялась вернуть, стоя над могилой матери. Трон, ради которого провела десять лет в изгнании, командуя наёмниками и считая каждую копейку.

Я чувствовал гордость за неё. Женщина, которая не сломалась, не сдалась, не продала свою честь за подачки от убийцы отца. Кремень-баба, как сказал бы Коршунов.

Началась присяга бояр. Первым вышел седовласый старик с впечатляющих размеров усами — боярин Корнилов, если я правильно помнил досье. Он служил ещё при деде Ярославы и пережил две смены власти, каждый раз умудряясь сохранить голову на плечах. Никифор Архипович опустился на колено с неожиданной для своих лет лёгкостью.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне, — произнёс он громко и чётко, — как служил её отцу и деду. Да будет моя верность твёрже стали и долговечнее камня.

В глазах старика стояли слёзы — искренние, непритворные. Он помнил её ребёнком, бегавшим по этим коридорам. Помнил и то страшное утро, когда заговорщики убили князя.

— Принимаю твою клятву, боярин Корнилов, — ответила Ярослава ровным голосом, в котором, впрочем, слышалась теплота. — Встань. Твоя верность будет вознаграждена.

Следующим вышел молодой боярин лет двадцати пяти — Муравьёв Александр Петрович. Типичный выдвиженец шереметьевского режима: получил титул и земли за услуги покойнику, теперь отчаянно пытался сохранить нажитое. Он опустился на колено слишком быстро, слишком суетливо, и слова присяги произнёс скороговоркой, словно боялся, что его прервут.

— Клянусь служить верой и правдой княгине Ярославе Фёдоровне…

Ярослава приняла его клятву коротким кивком, без лишних слов. Я видел, как она оценивает молодого боярина — страх в глазах, желание угодить, готовность на всё ради сохранения положения. Такие люди полезны, пока за ними присматривают. Предадут при первой возможности, если решат, что это выгодно.

Третьим был боярин средних лет — Селиванов, представитель одного из старых родов, державшийся при Шереметьеве в тени. Его присяга звучала взвешенно и осторожно, без излишнего энтузиазма. Расчётливый человек, выжидающий, куда подует ветер. Таких большинство в любом дворе, и с ними можно работать, если понимать их мотивы.