Чтение онлайн

Северные Волки пошли первыми. Это было правильно, это было справедливо — её люди, её месть. Фёдор Марков вёл авангард, за ним двигались ветераны, прошедшие с Ярославой десятки и десятки контрактов. Они знали, ради чего сражаются, знали, что этот день должен был наступить рано или поздно.

Гвардия дворца почти не оборонялась. Несколько выстрелов из окон, короткая стычка у парадного входа, и всё. Телохранители Шереметьева сдавали позиции один за другим, поднимая руки и бросая оружие. Ярослава видела в их глазах страх и облегчение: страх перед возмездием и облегчение от того, что больше не нужно умирать за человека, который бросил их соратников на поле боя.

Дворец не изменился за десять лет. Те же мраморные колонны, те же гобелены и шпалеры на стенах, портреты её предков исчезли, а теперь на их месте висела далёкая родня Шереметьева и он сам в парадном мундире. Ярослава задержалась на мгновение, глядя на это полотно. Художник серьёзно польстил узурпатору, изобразив его величественным и уверенным, хотя в жизни Павел Никитич казался поджарым и нервным, с вечно бегающими глазами падальщика, высматривающего уже подраненую добычу.

Тронный зал располагался в конце длинной анфилады комнат. Массивные двери из морёного дуба были заперты изнутри, но это не остановило бы никого. Ярослава могла бы снести их одним ударом сжатого воздуха. Однако Прохор просто положил ладонь на створки, и металлические пазы, в которые был вставлен засов, рассыпались ржавой трухой. Через миг двери распахнулись с грохотом, поднимая облако пыли.

Её заклятый враг стоял у дальней стены, возле трона, который когда-то принадлежал её отцу. Всё такой же высокий, худощавый, с ледяными глазами и тонкими губами, искривлёнными в гримасе ненависти. На нём был нагрудник из Лунного серебра, в руках — тонкий клинок из этого же металла.

Он удирал, пока Щербатов принимал смерть от руки Прохора. Удирал, пока его солдаты гибли и сдавались в плен. Загнал лошадей, ворвался в город — и всё равно оказался в ловушке.

Всё закончится здесь, в том самом зале, где всё и началось.

— Десять лет… — произнесла Ярослава, делая шаг вперёд. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Десять лет я ждала этого дня. Помнишь, что ты сказал отцу перед смертью?

Узурпатор дёрнулся, словно от удара.

— Я знаю, — продолжила она, и холодная улыбка тронула её губы. — Прохор вытащил это из твоей гнилой головы в Москве. Ты обещал взять мать и меня. Посмотри на меня. Вот она я. Теперь попробуй.

— У вас нет права судить меня! — взвизгнул Шереметьев, и в его голосе прорезалась истерика. — Я в отличие от вас всё получил своими силами! Это я спас свой род из забвения, куда его загнали предки! Это я занял пост министра финансов, когда ваш драгоценный отец вёл княжество к банкротству! Это я боролся с экономическим кризисом, который он создал своей некомпетентностью!

Он метался вдоль стены, беспорядочно размахивая клинком, и слова сыпались из него как сухой горох.

— Дворяне были недовольны Засекиным! Так или иначе он потерял бы трон, я лишь оказался достаточно умён, чтобы возглавить этот процесс! Это я заставил враждующие фракции поддержать мои притязания! Это я десять лет стравливал между собой знатные семьи, не давая им объединиться против себя! Это я вывел княжество из долгов и сделал его процветающим!

Ярослава слушала эту тираду с каменным лицом, и с каждым словом её решение крепло. Узурпатор не каялся, не молил о пощаде. Он гордился содеянным. Считал себя правым. Тащить эту гниль на публичный суд? Дать ему трибуну для новых речей о собственном величии? Зачем? Он сам только что вынес себе приговор. Каждое слово — признание вины, каждое оправдание — плевок на могилу отца. Этот человек не заслуживает даже видимости правосудия.

Княжна усмехнулась коротко и зло, прерывая чужие словоизлияния.

— Всю эту ахинею будешь рассказывать Сатане в аду, — бросила она, — сидя задницей в котле с кипящим маслом. Ведь предатели попадают на самый нижний ярус.

Прохор, стоявший у входа, сделал шаг вперёд.

— Сегодня ты умрёшь, Шереметьев, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Не важно, кто это сделает — Ярослава или я. Из этого зала ты не выйдешь живым.

Он отступил в угол комнаты и кивнул княжне. Это её бой. И он в неё верил.

Павел Никитич закричал, высоко, пронзительно, и атаковал. Атаковал красиво, эффектно, как на показательных выступлениях в академии. Изящный взмах руки, поворот кисти, сложный пасс пальцами — и зал начал наполняться зеленоватым туманом.

Веномант, отметила про себя Засекина, глядя, как ядовитые испарения ползут по полу, поднимаясь всё выше, обволакивая колонны и мебель. Редкий дар… И как же он подходит этой твари — змея подколодная получила змеиный яд. Словно сама судьба посмеялась, наградив Шереметьева даром, отражающим его гнилую душу.

А ещё Ярослава смотрела на эти жесты и чувствовала презрение, поднимающееся откуда-то из глубины. Магистр второй ступени, но до сих пор не избавился от соматических компонентов заклинаний. Убрал только слова, а жесты остались, потому что его воля была слишком слаба, чтобы управлять магией напрямую. Он тренировался на манекенах, оттачивая красивые движения, а не на живых врагах, где красота не значит ничего.

Княжна не паникуя создала вокруг себя кокон чистого воздуха — тонкий, почти невидимый барьер, отделявший её от отравы. Она сражалась однажды с некромантом из Чернореченских болот, чьи миазмы смерти были гуще и смертоноснее любого алхимического яда. После того боя эти зелёные испарения казались детской забавой.

Методично сокращая дистанцию, Ярослава двигалась вперёд. Шереметьев швырял в неё потоки отравленного воздуха, пытался окружить со всех сторон, создавал ядовитые вихри. Она просто не стояла там, куда он бил. Читала его как открытую книгу: замах правой рукой — удар пойдёт влево, шаг назад — сейчас будет широкая атака, прищур глаз — готовит что-то особенное.

Она могла бы убить его в первые десять секунд. Один концентрированный удар сжатого воздуха в грудь — и всё закончилось бы. Однако Ярослава хотела, чтобы он понял. Понял разницу между убийцей и настоящим воином.

— Это всё? — спросила она почти лениво, уклоняясь от очередного ядовитого выброса. — Это всё, на что ты способен, защищая свою жизнь?

Павел Никитич оскалился и удвоил натиск, выплёскивая облака зелёной мерзости.

— Двенадцать человек на одного, — продолжила Ярослава, даже не повышая голоса. — И всё равно понадобился аркалиевый кинжал в спину. Ты не воин. Трус. Ничтожество.

Узурпатор сорвался. Атаки стали беспорядочными, он тратил резерв впустую, швыряя заклинания без системы и смысла. Попробовал жидкие яды — кислотные хлысты хлестнули воздух там, где княжна стояла мгновение назад. Контактные токсины брызнули на пол, разъедая мрамор. Ярослава уклонялась с лёгкостью, которая приходит только после сотен настоящих боёв, где ставкой является жизнь.

В первые тридцать секунд веномант понял, что проигрывает. Ярослава видела это в его глазах, как надежда сменяется страхом, а страх — отчаянием. Он был интриганом, не храбрецом.

Узурпатор метнулся к боковой двери — запасному выходу, о котором думал, что никто не знает. Ярослава оказалась там раньше, преградив путь. Он развернулся к другой двери, но она снова возникла там, словно читая его мысли.

— Стой на месте! — закричал он, и голос сорвался на визг. — Сражайся честно! Ты думаешь, это что-то изменит? Убьёшь меня — придут другие!