Чтение онлайн

Узник смотрел в потолок и молчал. Слова Верховного целителя доходили до него, гул из соседней комнаты сквозь приоткрытую дверь. Он различал смысл, но не находил в себе желания откликнуться. Даже проклинать этого человека особо не хотелось. Эмоции притупились за долгие годы. Тем более, что подобную бредовую риторику он слушал далеко не в первый раз.

Жертвой во спасение человечества Виссарион оправдывал любую мерзость, ради которой ломал тела своих подопытных, сводил их с ума и продавался кому угодно, лишь бы получить ещё один кристалл Эссенции, ещё один Реликт, ещё одного носителя редкого Таланта. Узник за годы наслушался этих речей с таким избытком, что давно перестал на них реагировать.

Тем более, он заслужил всё то, что собирался сделать с ним Соколовский, и то, что Гильдия делала с ним до этого. Привычная, давно сросшаяся с ним самим мысль подавила любой внутренний протест, как тяжёлое одеяло. То, что он совершил когда-то очень давно, в прошлой жизни, перевешивало любое возможное искупление, и узник знал это с тех пор, как впервые вспомнил себя. За прошедшие десятилетия эта мысль приросла к нему намертво и стала такой же неотделимой от него частью, как собственное имя, которое он давно никому не называл. Гильдия творила с ним только то, что он заслужил, и кто-то ведь должен был расплачиваться за содеянное, а он подходил для этой роли лучше, чем кто-либо ещё.

У дальней стены, за спиной Соколовского, замер доктор Маршан с папкой бумаг под мышкой и скрижалью в руке. Виссарион, не оборачиваясь от пульта, бросил ему через плечо короткое распоряжение:

— Леон, забирайте основной архив и протоколы серий и уходите в лабораторию. Цикл я запущу сам, ваше присутствие здесь больше не требуется. Если нас прервут до завершения, документы должны остаться у вас, а не сгореть вместе с этим зданием. Собирайте всё и уходите через запасной тоннель, не мешкая.

Маршан коротко кивнул, прижал папку к груди и торопливо вышел через боковую дверь в направлении исследовательского блока. Шаги его стихли в коридоре раньше, чем за ним успела захлопнуться тяжёлая створка.

Соколовский отступил на шаг и махнул рукой. Шестнадцать кристаллических матриц по периметру откликнулись низким гудением, набирающим тон. Рунные контуры на полу разгорелись ярче, и зелёный свет залил зал, превратив тени на стенах в чёткие чёрные узоры.

Сверху на узника опустилась первая штанга. Маленькое лезвие из тёмного металла прошло по правому предплечью длинным ровным надрезом, от локтя до запястья. Кровь потекла в желоб, врезанный в платформу, и узник посмотрел на собственную руку с тем же отстранённым любопытством, с каким смотрел бы на чужую.

Вторая штанга подвела к его груди прижигающий наконечник. Раскалённый металл вошёл в кожу под левой ключицей, и плоть зашипела, выпустив тонкий белый дымок. Пришла давно знакомая боль, и узник встретил её как старого друга. Из тех, что годами не могут вернуть занятых денег, заваливаются среди ночи без приглашения, едят за двоих и долго рассказывают о своих неприятностях, не давая хозяину вставить слово, а на прощание уверяют, что без них он бы давно пропал со скуки.

Третья штанга развернула набор тонких игл и опустила их над лицом на уровне глаз, через секунду оставив его без зрения.

К пятой минуте процедуры обычное равнодушие начало давать сбой. Механизмы Маршана работали в произвольной последовательности, и узник не успевал подстраиваться. Едва находился ритм одного типа боли, как насадки сменялись, и тело получало совершенно иной удар. Регенерация, обычно работавшая тихо и без сбоев, стала отставать, и раны срастались медленнее, чем появлялись новые.

К десятой минуте боль стала такой, какой узник не помнил у себя за все годы плена. Ему случалось гореть, тонуть, лежать с раздробленной грудной клеткой и ждать, пока сама собой срастётся, его разрезали на части и собирали обратно. Здесь же боль не имела пределов, поскольку не давала телу адаптироваться, и каждая новая волна захлёстывала нервы свежим ударом по живому.

Кристаллические матрицы по периметру наливались ровным белым свечением, отзываясь на его страдания. Гудение усиливалось, становясь плотнее, и узник ощущал, как из его собственного тела выходит что-то холодное и тяжёлое, утекая в эти кристаллы по тонким нитям, которых он никогда раньше не различал.

И в этот момент, сквозь захлёстывающую боль, к нему пришло понимание.

Узник всю свою долгую неполноценную жизнь чувствовал некроэнергию изнутри. Она была встроена в его клетки, в каждую митохондрию, в саму архитектуру его существа, и он мог опознать её так же безошибочно, как человек узнаёт собственное отражение. То, что выходило сейчас из его тела и заполняло матрицы, лишь отдалённо походило на ту некроэнергию, которую он чувствовал в себе последние годы. Похожий привкус, похожий холод, но плотность другая, и вектор движения у этого потока был не такой, каким должна идти энергия, направленная в накопитель.

Узник не мог объяснить себе, в чём именно заключалась неправильность, и это пугало его сильнее всего остального. Он даже не мог сказать, где именно прячется ошибка, но кожей чувствовал, что Соколовский только что поджёг фитиль у очень крупной бомбы.

Он рванулся в креплениях, и зажимы на запястьях врезались в кожу до кости.

— Стой! — крик вырвался из горла хриплым лаем, а восстановившиеся глаза пытались нашарить мучителя. — Остановись! Ты не понимаешь, что делаешь!..

Соколовский поднял голову от пульта и посмотрел на платформу с лёгким удивлением. Видимо, за все годы Виссарион привык, что «Объект» его игнорирует и уж тем более не просит о пощаде.

— Удивительно, — вторя его мыслям, произнёс биомант. — За последние пять лет ни слова, и вот наконец заговорил. Я как раз прекрасно понимаю, что я делаю. Я получаю стабильный, контролируемый источник некроэнергии, какого ни у кого ещё не было. Этот источник станет основой будущего оружия против Бездушных, и Земля справится со страшнейшей угрозой своему существованию. Благодаря вашими страданиям, друг мой, мы спасём миллионы жизней.

— Это не источник! — узник выгнулся под зажимами и закашлялся кровью. — Вы не достанете энергию, вы…

В этот момент тонкий изогнутый клинок с зубчатой кромкой на конце очередной штанги вошёл узнику в шею ровным боковым движением, прорезав горло слева направо. Голосовые связки разошлись с тонким мокрым звуком, и слово, которое узник пытался выговорить, осталось невысказанным.

Кровь хлынула в жёлоб, и матрицы по периметру отозвались на неё новой волной гудения, более низкой и плотной. Узник раскрыл рот, попытался ещё раз, и из горла вышел только сипящий выдох с красной пеной на губах.

Регенерация начала сращивать края раны медленно, как будто что-то мешало ей работать в полную силу. Узник понял, что кричать не сможет, пока ткани не срастутся, а к тому времени, скорее всего, цикл уйдёт за точку невозврата.

Боль продолжала нарастать волнами. Лезвия, иглы, зажимы и прижигающие наконечники сменяли друг друга в случайном порядке, и тело отзывалось на каждое прикосновение свежей вспышкой. Узник лежал, глядя в потолок круглого зала, и весь окружающий мир постепенно растворялся в одной только боли, не оставляя места ни для мыслей, ни для воспоминаний.