Чтение онлайн

Растущий класс британских фабрикантов четко понимал, что эти новые машины позволяли им приобретать все больший вес в том самом узловом сегменте всемирного хлопкового комплекса, контроль над которым долгое время ускользал от них: в производстве. В Индии XVIII века прядильщикам требовалось 50 000 часов, чтобы спрясть сто фунтов хлопка-сырца; когорты прядильщиков в Британии 1790 года с использованием мюль-машины на сто веретен могли спрясть тот же объем всего за 1000 часов. К 1795 году им нужно было всего 300 часов с использованием ватермашины или всего 135 часов с автоматической прядильной машиной Робертса после 1825 года. Всего за тридцать лет производительность выросла в 370 раз. Трудовые издержки теперь были значительно ниже, чем в Индии [141] .

Цены на британскую пряжу, соответственно, упали, и вскоре она стала дешевле индийской. В 1830 году британский торговец хлопком Эдвард Бейнс выставил цену на один фунт пряжи номер 40 (это число характеризует качество пряжи – чем оно выше, тем тоньше нить) в Англии 1 шиллинг и 2,5 пенса, в то время как индийская пряжа того же качества и в том же количестве стоила 3 шиллинга 7 пенсов. Манчестерская прядильная фабрика McConnel & Kennedy доложила, что цена на их высококачественную пряжу номер 100 упала с 1795 по 1811 год на 50 %, и, несмотря на многочисленные моменты роста и снижения, продолжала падать на протяжении XIX века. В период наибольшего падения цен на пряжу, особенно тонкую, снизилась и стоимость готовой ткани. Отрез муслина в начале 1780-х годов стоил (с учетом инфляции) 116 шиллингов; через пятьдесят лет такой же отрез уже стоил бы 28 шиллингов [142] .

Случившийся в результате бум хлопкового производства не имел прецедентов. После почти двухсот лет замедленного роста в Европе британское производство хлопка росло галопирующим темпом. С 1780 по 1800 год объем выработки хлопковых тканей в Британии рос ежегодно на 10,8 %, а экспорт – на 14 %; уже в 1797 году существовало примерно девятьсот хлопковых фабрик.

В 1788 году имелось 50 000 веретен для мюль-машин, а тридцать три года спустя их число выросло до 7 млн. Хотя до 1780 года было дешевле производить хлопковую ткань в Индии, при этом с более высоким качеством, после этого года английские производители были способны конкурировать на европейском и атлантическом рынках, а после 1830 года они начали соревноваться с индийскими производителями уже в самой Индии. Когда индийцы начали пользоваться пряжей и тканями британского производства, весь мир получил сигнал о том, что хлопковая отрасль была перевернута и поставлена с ног на голову [143] .

С учетом того, что все больше хлопковых фабрик стало появляться в северной Англии, вмещая новые прядильные и ткацкие машины, может показаться удивительным, что сами изобретатели, благодаря которым стало возможно это восхождение, начинали свой путь в очень незавидных условиях. Они создали мир, который настолько отличался от чего-либо виденного ранее, не прибегая к теоретической науке, а зачастую и вовсе к какому-либо образованию. Это были искусные мастера в крохотных мастерских, едва ли получившие официальное образование. Кей происходил из самой благополучной семьи, так как его отец был более или менее успешным производителем шерсти. Он мог получить некоторое образование во Франции. Работавший на ручном станке Харгривз, с другой стороны, был ткач из Блэкберна, который, вероятно, никогда не ходил в школу – чем был очень похож на Аркрайта, который родился в бедной семье и был младшим из семерых детей. Он научился читать у своих дядей и затем занимался самообразованием. Кромптон вырос в крайней нужде: после того как его отец умер молодым, он, вероятно, уже в пять лет начал прясть хлопок, тогда как его мать старалась свести концы с концами, занимаясь прядением и ткачеством. Все четверо были изобретателями-самоучками, людьми, которые жили и дышали вместе со своими машинами и стремились решать практические задачи с помощью простых инструментов и идей, возникавших в их каждодневном труде по улучшению производства [144] .

Но у себя на родине они были далеко не героями. Их новаторство порой даже навлекало на них гнев соседей, дрожавших от страха потерять работу. Кей и Харгривз в итоге оставили свои дома, где были сделаны их изобретения, боясь расправы разъяренной толпы. Богатства их изобретения им тоже не принесли; потерпев неудачу в попытках оформить патенты, они жили весьма скромно. Когда Харгривз умер в 1778 году в Ноттингеме, у него было немногим больше, чем премия от Общества поощрения искусств и мануфактур, а его дети были нищими. Лишь Аркрайт извлек выгоду из своего изобретения, основав многочисленные хлопковые фабрики в разных районах Англии. Тем не менее освоение новых технологий приносило прибыль все большему числу британских производителей, а британское государство ценило эти изобретения настолько, что рассматривало их вывоз из страны как уголовное преступление в течение почти полувека после 1786 года. Отныне технический прогресс уже не прекращался: прибыль извлекалась из новых способов повышения производительности человеческого труда. Фактически это стало определяющей чертой промышленного капитализма.

Эти новые машины, «макроизобретения», прославленные историками Джоэлом Мокиром, Патриком О’Брайеном и многими другими, не только ускорили рост человеческой производительности, но изменили саму природу производственного процесса: они начали регулировать темп человеческого труда [145] . Производство, будучи зависимым от центральных источников энергии и нуждаясь в больших пространствах, переместилось из частных домов на фабрики. Вместе с машинами в этих центрах собирались и рабочие в невиданном доселе количестве. Если раньше торговцы ходили по деревням в поисках рабочей силы, то теперь работники добивались работы у мануфактурщиков.

В результате механизации хлопкопрядения возникло по-настоящему новое предприятие: хлопковая фабрика. Хотя фабрики очень сильно различались по размеру, у них было одно общее свойство: неподалеку находился источник проточной воды. Чтобы обуздать его энергию, или строилась дамба, или на участке с крутым уклоном отводился узкий пролив, в котором находилось водяное колесо. Это колесо приводили в движение проходящие сквозь фабрику по всей ее длине валы с надевавшимися на них съемными ремнями, приводившими в движение различные станки. В отличие от ее предшественников, главной функцией хлопковой фабрики было не просто собирать и контролировать рабочую силу, а стать местом размещения сложного массива механического оборудования. И к 1780-м годам некоторые из таких фабрик достигали раблезианских размеров; в двести футов длиной, тридцать футов шириной и по четыре-шесть этажей, они возвышались над окружающей сельской местностью [146] .

Производство пряжи на этих фабриках состояло из трех основных этапов: очистки, кардования и прядения. На первом этапе работники, как правило женщины, раскладывали сырой хлопок на решетчатых столах и затем отбивали его палками, чтобы удалить веточки, листья и грязь, которые не удалось вычистить в процессе отделения волокон. Поскольку в ходе этого процесса в воздух выбрасывалось большое количество огнеопасной хлопковой пыли, для него часто отводили прилегающие здания, избегая проводить очистку в главном комплексе фабрики. После этого ряд машин, сосредоточенных на нижних этажах фабрики, делал из сырого хлопка «ровницу» – тонкий шнур из слегка скрученных параллельно лежащих волокон, готовых к прядению. Сначала хлопок подавался в кардную машину – вращающийся цилиндр, покрытый металлическими зубцами в кожухе с такими же зубцами. Кардование превращало спутанную массу хлопка в гладкое серебро. Этот хлопок затем заправлялся в ленточную машину – набор валиков, через которые пропускалось «серебро» (вытягиваясь, скручиваясь и распрямляясь), и в результате получалась ровница. Она сматывалась в круглую коробку, из которой ее можно было поместить на бобину. В итоге хлопок был подготовлен к прядению. Прядильные машины была расположены поперек залов в верхних этажах фабрики, а сами машины обычно были одного из двух видов: ватермашина Аркрайта или, все чаще, мюль-машина Кромптона [147] .

Для управления всеми этими станками и перемещения хлопка по фабрике фабриканты нанимали сотни работников, по большей части женщин и детей. И, хотя и не все, но большинство работников приходило к фабричным воротам добровольно и получало плату за свой труд. Это было, как мы увидим позже, еще одно важное институциональное нововведение промышленного капитализма. Впервые капиталисты организовывали, контролировали и доминировали в производственном процессе за пределами американских рабских плантаций [148] .

Такого господства капитала над трудом, применения достижений технической революции и социальных нововведений не происходило больше нигде, даже в сердце мировой хлопковой отрасли – Индии и Китае. Это было в некоторой мере удивительно, поскольку эти страны веками определяли передовые технологии мирового хлопкового производства. Еще в 1313 году Ван Чжень описал «машину для прядения конопляной нити», очень близкой к «дженни» Харгривза и ватермашине Аркрайта. К созданию новых прядильных машин, безусловно, были способны ремесленники в Китае, как и, собственно говоря, во Франции и Индии. Более того, торговля хлопком и хлопковой тканью была основной гранью нараставшей коммерциализации китайской экономики с XIV по XIX век [149] .

Несмотря на эти многообещающие предпосылки, ни Китай, ни Индия (и даже ближайший европейский конкурент Англии в области технического образования – Пруссия) не приблизились к господству в столь многих узловых элементах мирового комплекса производства хлопка так, как Британия. И ни одна страна не использовала военный капитализм с такой эффективностью. Более того, в Индии и Китае земля была прочнее закреплена за крестьянами, чем в Британии, что усложняло производителям, стремившимся нанять работников, задачу мобилизации большого их количества. Из-за иной организации домашних хозяйств, и особенно ограничения деятельности женщин вне дома, преимущественно женское прядение в Индии и Китае характеризовалось крайне низкими альтернативными издержками, что снижало вероятность внедрения новых технологий. Женский труд в расчете крестьянских домохозяйств ценился невысоко. В Индии, кроме того, цепочка от ткача к конечному потребителю была долгой и включала множество посредников. «Вырваться из этого традиционного исторического института» оказалось сложно, как заметил один историк, а по мнению многих, это и не сулило преимуществ. Многие прядильщики и ткачи в английской деревне, скорее всего, чувствовали себя примерно так же, как и их собратья в Индии и Китае; они осознавали, что новые технологии прядения лишат их домашнее производство устойчивости. И все же, имея в своем распоряжении немного других источников дохода и проиграв решительно настроенному государству в своих эпизодических попытках организовать наступление на технологические новшества, у них едва ли был выбор, когда они капитулировали перед промышленным капитализмом [150] .