Исландия эпохи викингов
Шрифт:
Язык первопоселенцев и слово «викинг»
Сами первопоселенцы называли свой язык «датским» (дисл. dnsk tunga). Почему именно «датским», неясно — объективно он представлял собой язык, более или менее единый [28] для всех скандинавов того времени [29] , и в современной науке его принято называть древнеисландским. [30] На всем протяжении эпохи викингов жители всех концов Скандинавии легко понимали друг друга, несмотря даже на рост диалектных различий, начало которого пришлось на конец XI века. Древнеисландский, далее, родствен и древнеанглийскому и его диалектам, и хотя различия между ними существенны, [31] носители этих языков, поупражнявшись, вполне могли понимать друг друга, благодаря чему сфера возможных культурных контактов для скандинавов эпохи викингов оказывалась много шире, чем для других народов.
28
На той стадии (в IX–X вв.) можно выделить лишь западно- и восточноскандинавские диалекты, между которыми не существовало барьера для понимания. Несколько упрощая, можно сказать, что позднее восточноскандинавские диалекты дали современные шведский, датский и норвежский-букмол, из западно- же скандинавских диалектов выросли современные исландский, фарерский и новонорвежский (нюнорск). (Прим. перев.)
29
Возможно, дело в том, что именно Дания стала первой скандинавской страной, развившей сильную королевскую власть и централизовавшейся.
30
Поскольку большинство текстов, в том числе самые оригинальные из них, исландского происхождения. (Прим. перев.)
31
Они принадлежат к разным подгруппам внутри германской группы языков — древнеисландский является, очевидно, скандинавским языком (они же — северогерманские языки), а древнеанглийский — западногерманским (наряду, например, с современными немецким и нидерландским). (Прим. перев.)
Практически все письменные памятники, касающиеся ранней истории Исландии, в том числе саги и церковные тексты, написаны на древнеисландском языке. Древнеисландский принадлежит к древнезападноскандинавским диалектам — норвежцы и исландцы фактически говорили на одном языке вплоть до середины XIV века. Затем континентальные диалекты в Норвегии претерпели значительные изменения, в Исландии же язык первопоселенцев по большому счету мало изменился. [32] Древнеисландский является также предком современных шведского, датского и норвежского языков, однако, в отличие от современного исландского, эти последние значительно от предка отдалились.
32
Современный исландец может без особого труда читать прозаические тексты середины XII–XV веков; как правило, ему требуются лишь небольшие, частные лексические и синтаксические пояснения. Это, конечно, вовсе не значит, что между современным и древним исландским стоит знак равенства; структура современного исландского мало отличается от структуры древнего, но число частных изменений на всех уровнях языка весьма велико. (Прим. перев.)
В книге, которую держит в руках читатель, часто употребляются слова «викинг» и «викингский». Слова эти были известны исландцам одноименной эпохи, однако они вовсе не употребляли их, как порой делаем мы, люди XXI века, для обозначения некоей нации. Вероятно, скандинавы тех времен сумели бы понять термин «эпоха викингов», но ни за что не согласились бы называть свое общество — древнескандинавское общество, и, в частности, древнеисландское, — «викингским». В средневековой Скандинавии слово v'ikingr(муж. р., мн. ч. v'ikingar) обозначало пирата, морского разбойника; викингами называли тогда людей, которые собирались в шайки и отправлялись в грабительские («викингские») походы, как далеко за море (правда, подобные предприятия скандинавы считали «геройскими делами» и зарабатывали там себе славу), так и в соседние скандинавские земли.
Значение древнеисландского слова v'ikingrвполне прозрачно (точнее, ясен его денотат), однако происхождение и внутренняя форма его остаются загадкой. Есть версия, что оно связано со словом v'ik, означающим «залив», — в таких местах викинги жили и поджидали неосторожных мореходов. Исландцы, однако, почти никогда не нападали друг на друга с моря. Другое дело, если исландец отправлялся за море, чаще всего в Норвегию, — в таких случаях в источниках неоднократно говорится, что человек «стал викингом» на время или что он сражался против викингов. Фразы типа hann var v'ikingr, то есть «он был викинг», нередко встречаются в древнеисландских текстах. Сами грабительские походы назывались родственным словом женского рода (дисл. v'iking), и про многих исландцев, когда они отправлялись из Исландии за море (или жили в Норвегии, прежде чем эмигрировать в Исландию), говорится, что они «ходили в грабительские (или викингские) походы» ( f'oru 'i v'iking).
Управление страной и природа власти
Люди, в чьих руках находилась власть в Исландии, назывались «годи» (дисл. godi, мн. ч. godar). [33] Они куда больше походили на политических лидеров XIX–XXI веков, чем на современных им самим военных вождей других стран. Их формальные исполнительные полномочия были чрезвычайно скудны, и до самого XIII века годи не имели ничего похожего на армии — следовательно, никак не могли силой оружия подавлять население острова. Несмотря на свой статус лидеров, они не имели возможности ограничивать доступ других землевладельцев к природным ресурсам и не пользовались никакими привилегиями в смысле первоочередного доступа к избыткам тех или иных продуктов того или иного региона. Как и прочие крупные землевладельцы, они лучше остальных умели переживать тяжелые времена (недороды и т. п.), но в Исландии не существовало никаких общественных построек вроде сложных ирригационных систем, акведуков или крепостей, поддержка которых в рабочем состоянии являлась бы прерогативой годи и ставила их выше других людей. Далее, годи, что по отдельности, что в союзе, располагали крайне ограниченными рычагами давления на простых землевладельцев-бондов (дисл. b'ondi, мн. ч. boe ndr [34] ). Даже когда данный конкретный бонд являлся официально признанным сторонником — так называемым «тинговым человеком» [35] (дисл. thingmadr, мн. ч. thingmenn, далее просто «тинговым») — данного конкретного годи, навязать ему свою волю лидеру было непросто.
33
В английской научной традиции принято считать, что дисл. godiи англ. chieftain— синонимы; однако русский перевод англ. слова — «вождь» — крайне неадекватно отражает статус исландских годи и поэтому не используется. В качестве синонима употребляется слово «хёвдинг», заимствование из дисл. hfdingi, буквально «стоящий во главе»; в дисл. у него есть и более широкое значение «важный, влиятельный человек», — однако для исландских реалий «хёвдинг» и «годи» фактически совпадают. (Прим. перев.)
34
Слово буквально означает «житель» (причастие от дисл. глагола b'ua«жить», родственного русским «быть», «быт»), переносное значение — «хозяин» (ср. дисл. h'usbondi«хозяин дома» и производное англ. husband«муж»). (Прим. перев.)
35
Дисл. madr(из * mannr, где — r— окончание им. п. ед. ч.) соответствует англ. man, нем. Mannи т. д.; как правило, означает именно «мужчина», но часто имеет и обобщенное значение «человек», особенно во мн. ч.
Итак, годи, хотя и являлись знатью, не командовали армиями, а представляли интересы разных людей и социальных групп, прежде всего своих тинговых, которые набирались из обычных бондов. Группы эти формировались на основе личных договоров и взаимного доверия, а также возможности для обеих сторон — годи и бонда — извлечь из этих отношений выгоду. Про бонда, который стал тинговым человеком того или иного годи, говорили, что он «в тинге» с этим годи. Сфера же власти годи — то есть тот нематериальный объект, которым он «владел» в качестве годи — называлась «годорд» (дисл. godord, сложное слово, составленное из godiи ord, «слово»). Не приходится сомневаться, что годи взяли свою «власть» в начале X века мирным путем — в результате консенсуса всех свободных землевладельцев. Годорд, несмотря на свою нематериальную природу, считался тем не менее объектом частной собственности — его можно было передать по наследству, при этом далеко не всегда его автоматически наследовал старший сын. Кроме того, годорд можно было купить или получить в дар, можно было владеть им совместно. Вероятно, число годи во все времена как минимум вдвое превосходило число годордов, поскольку любой человек, владевший частью годорда, имел право именоваться годи.
Древнеисландское слово godi, вероятно, происходит от god(«бог»), поэтому некоторые исследователи называют годи «вождями-священниками». Возможно, возникновение термина и в самом деле связано с тем, что «главные люди» в средневековой Исландии исполняли обязанности языческих священников. Доступные письменные источники созданы уже в христианскую эпоху, и их сведениям касательно языческих обычаев, бытовавших до обращения, нельзя верить на слово [36] — в этом плане они не слишком надежны. Однако многие годи (о точном числе мы судить не можем), вне всякого сомнения, в момент принятия христианства в 1000 году [37] сменили свои обязанности языческих священников на обязанности священников новой веры. Годи не только сумели пережить столь драматичный поворот истории — они в значительной мере сами его организовали и потому сохранили свои традиционные позиции. Приняв новую веру, они не выпустили из рук исконную монополию на власть, а в течение XI и XII веков еще более ее укрепили. И в языческую, и в христианскую эпоху годи равно являлись элитой исландского общества — пусть немногочисленной, пусть не слишком сильно выделяющейся на фоне «обычных» граждан, но все же именно элитой — и в этом качестве контролировали страну как идеологически, так и политически.
36
[ Olsen1966].
37
Неизвестно точно, какими календарями пользовались средневековые исландцы, поэтому ученые спорят, в каком именно году произошло обращение Исландии в христианство — в 999-м или в 1000-м. Точная дата не установлена, и, видимо, установить ее невозможно, поэтому я выбрал традиционную датировку, 1000 год. Олавия Эйнарсдоттир выдвигает ряд аргументов в пользу датировки крещения 999 годом [ 'Olaf'ia Einarsd'ottir1964: 72–90]. В предисловии к своему изданию «Книги об исландцах» Якоб Бенедиктссон подробно рассматривает эти вопросы, в частности, критически оценивает аргументы Олавии [ 'Islendingab'ok1968, XXIX–XXXV].
Мёрд Скрипица — «влиятельный человек» и закон
Как уже упоминалось выше, лидер в древней Исландии обязан был обладать недюжинными юридическими талантами и познаниями в законах. Вернемся же к Мёрду Скрипице. О нем мы знаем прежде всего по саге (конкретно — по «Саге о Ньяле»), а значит, не можем быть уверены, что все произошло точно так, как в ней сказано. Тем не менее на наших глазах разворачивается весьма правдоподобная история о том, как «влиятельный человек» решает употребить закон, а точнее, даже злоупотребить им в своих корыстных интересах. В истории о Мёрде ключевую роль играет честь, а честь — как многие понятия в исландской культуре того времени — едва ли не целиком основана на соревновании. Средневековая литература вообще уделяет много внимания заботе о личной и семейной чести и необходимости следовать определенным этическим правилам — но исландские тексты показывают честь как нечто непосредственно связанное с поведением именно отдельной личности. Исландская честь затрагивается тогда, когда нужно сохранить свою жизнь, собственность или статус или же осуществить личную месть; исландская честь — нечто персональное, она не похожа на абстрактные эпические идеалы, требующие от индивидуума жертвовать собой во имя сюзерена, веры или защиты народа от бедствий. В Исландии утрата чести означала прежде всего следующее: общество получало четкий сигнал, что данный человек не способен эффективно защищать себя либо свою собственность. [38]
38
И следовательно, с ним можно попросту не считаться, невзирая на то, на чьей стороне закон. (Прим. перев.)
Мёрд, несмотря на все свои расхваливаемые сагой достоинства, попадает в неприятную ситуацию. Его дочь Унн оказывается несчастлива в браке с бондом по имени Хрут, человеком знатного происхождения, весьма богатым и уважаемым. Он к тому же приходится единоутробным братом годи Хёскульду сыну Колля из Долин. Мёрд не может оставить жалобу дочери без внимания — она его единственный наследник, а значит, под угрозой будущее его рода, равно как и материальное благополучие. У Мёрда, однако, находится план — да такой, что если Унн аккуратно выполнит все его пункты, то потом, когда придет пора рассматривать тяжбу на альтинге, у Хрута не будет никаких шансов. Вот как об этом говорится в саге, в главе 7:
[Хрут сообщил Унн, что на альтинг не собирается, и уехал заниматься хозяйством в Западные фьорды, Унн же покинула свой с мужем хутор — Дворы Хрута — в долине Лососьей реки и прибыла на альтинг.]
Там был Мёрд, ее отец. Он встретил ее очень радушно и пригласил на все время тинга жить у себя в землянке. Она так и поступила.
Мёрд спросил:
— Что скажешь мне о твоем супруге Хруте?
Она говорит:
— Только хорошее, но не все в его власти.
Мёрд помолчал и сказал:
— Вижу я, у тебя что-то на уме, дочка. Понятно, ты хочешь, чтобы кроме меня об этом никто не знал. Вот и славно, ведь кому, как не мне, избавить тебя от беды, да у меня и выйдет лучше любого другого.
Тогда они отошли в сторону, чтобы никто не мог их услышать, и Мёрд сказал дочери:
— Ну, теперь расскажи мне все как есть, да не бойся.
— Значит, вот какое дело, — говорит она. — Я хочу развестись с Хрутом. Он никак не может сойтись со мной, как полагается сходиться жене и мужу, и поэтому мне от него никакой радости, пусть во всем остальном он не хуже самых заправских силачей.
— Да как же это может быть? — говорит Мёрд. — Выкладывай, не таись!
Она отвечает:
— Ну, он подходит ко мне, и всякий раз у него такой здоровенный, что никакой утехи ему со мной не видать, и уж чего мы только не выдумывали, чтобы насладиться друг другом, а все без толку, хотя я убеждалась не раз, что вообще-то по мужской части у него все в порядке, ведь прежде, чем отвернуться от меня, он непременно мне это доказывает.
Поняв, в чем проблема, Мёрд объясняет дочери, как ей безопасно покинуть дом мужа и расторгнуть с ним брак; эти действия одновременно закладывают основу для последующего имущественного иска к Хруту. Мёрд сразу смекает, что главное — объявить о разводе (а для этого жене полагается назвать свидетелей расторжения брака у брачного ложа), когда Хрута не будет дома. Мёрд разумно предполагает, что Хрут не погнушается в такой момент рукоприкладством, и не хочет рисковать здоровьем дочери — поэтому дает ей четкие инструкции, как уйти от возможной погони. Вот как говорится в саге (гл. 7):