Чтение онлайн

Исландские монастыри играли важную роль в культурной жизни острова, но политическое и экономическое их влияние было невелико. Современные историки не стесняются утверждать, будто различные исландские религиозные учреждения имели существенные каналы влияния на общественную жизнь, но известные нам факты никак такие утверждения не поддерживают. Монастыри в источниках вообще упоминаются лишь спорадически — вероятно, потому, что были они очень небольшими и в любой период исландской истории их можно пересчитать по пальцам одной руки. Эйнар Олав Свейнссон пишет, что «в любом наугад взятом монастыре жило от силы пять-десять монахов, и до 1300 года нет надежных свидетельств, чтобы в какой-либо период времени монахов было более пяти». [524] Монастыри в Исландии следовали либо бенедиктинскому, либо августинскому уставу, однако официально не входили ни в одно монашеское братство и к тому же во многом опирались на местные культурные традиции. Одна из причин такого положения вещей — монастыри, как и церкви, как правило, основывались и поддерживались годи или влиятельными бондами, иные из которых могли под конец жизни становиться там монахами.

Позднее в Исландии были основаны еще три монастыря — сначала на севере, на хуторах Рябиновый двор (1296 г.) и Подмаренничные поля (северные, 1296 г.), а два века спустя на востоке, на хуторе Оползневый монастырь (1493 г.).

Исландские монастыри служили центрами учености и, возможно, образования, хотя насчет последнего информации у нас практически нет. Больше всего сведений сохранилось о бенедиктинском монастыре на Тинговых песках, в северной четверти. Это был первый исландский монастырь, не закрывшийся вскоре после основания, и, вероятно, он же был самый «ученый». Тамошние монахи особенно интересовались агиографией — именно они создали первые саги о норвежских конунгах-миссионерах, Олаве сыне Трюггви и Олаве сыне Харальда (Святом), именно благодаря их деятельности объявили святым первого епископа северной четверти, Йона сына Эгмунда. В 1185–1188 годах аббат этого монастыря по имени Карл сын Йона ездил в Норвегию и там, под личным руководством и под диктовку конунга Сверрира сына Сигурда, записал первые главы «Саги о Сверрире», где рассказывается о жизни и свершениях этого фарерца — самозванца, которому после долгих лет гражданской войны удалось захватить норвежский трон. Неизвестно, кто завершил «Сагу о Сверрире», но вполне возможно, что и ее, и ряд саг об исландцах составили именно в Тинговых песках. Сочинительским талантам тамошних монахов служило большим подспорьем исключительное богатство Тинговых песков — епископ Йон сын Эгмунда подарил монастырю право на часть причитавшейся его престолу десятины, а среди принадлежащих монастырю земель имелись и плодородные пастбища, и реки, где отлично ловились лососи и форель; также в окрестностях во множестве гнездились птицы, что позволяло собирать обильный урожай яиц. Кроме того, монастырю принадлежали права на сбор плавникового леса.

Несмотря на сытую жизнь монастыря на Тинговых песках, исландские монастыри нельзя назвать по-настоящему богатыми, и поскольку монахов в каждом было совсем немного, будущее каждого из них постоянно стояло под вопросом. Первые монастыри быстро закрылись, и от них не осталось почти ничего. Монашеское движение в Исландии началось поздно и никогда не пользовалось особой популярностью, а потому играло незначительную роль в общественной жизни острова (за исключением культуры). Даже Тинговые пески, основанные в 1112 году, были официально освящены лишь двадцать один год спустя, в 1133-м. [525] Второй исландский монастырь, на хуторе Поперечная река, был основан в 1155 году. Третий северный монастырь открылся на Топком хуторе, но просуществовал лишь с 1200 по 1212 год. Первый южный монастырь открылся в долине реки Хит (дисл. H'itardalr) в 1166-м и закрылся около 1200 года. Другие монастыри в южной епархии были открыты на Многолюдном хуторе (дисл. Thykkvibaer) в 1168 году, на Плоском острове (дисл. Flatey) в Широком фьорде в 1172 году (в 1184 году переехал на Священную гору — хутор Снорри Годи и позднее Гудрун дочери Освивра) и на Дровяном острове (дисл. Videy) близ современного Рейкьявика в 1226 году. Монастыри на Тинговых песках и Поперечной реке были бенедиктинские, а остальные, включая, вероятно, и Топкий хутор (о нем сведения туманны), — августинские. Все это были мужские монастыри. По бенедиктинскому уставу жил и единственный женский монастырь эпохи народовластия, основанный на Церковном хуторе (дисл. Kirkjubaer) в 1186 году. Его финансовые дела шли плохо, и уже в 1218 году управление им было передано епископу в Лачужном холме, а вскоре он предположительно был закрыт, но впоследствии, в конце XIII века, открыт заново.

В XII и XIII веках в исландском обществе изменился баланс сил, и властное равновесие оказалось нарушено. По ходу эволюции к более стратифицированному обществу число годи уменьшилось, а власть тех, что остались, резко возросла. К началу XIII века контроль над большинством годордов сосредоточился в руках всего шести больших родов. Такая концентрация власти вызвала дестабилизацию системы управления страной, и особенно остро ее эффекты ощущались в течение четырех десятилетий с двадцатых по середину шестидесятых годов XIII века. В современных трудах это время называют эпохой Стурлунгов [528] , поскольку успехи и неудачи именно этого рода были в те годы на виду более других. [529]

С точки зрения современного исследователя ясно, что представители этих шести семей, периодически называемые историками «большими годи» (дисл. st'orgodarили st'orhfdingjar [530] ), были заняты формированием нового социального класса, несмотря на то что сами они себя именовали старым, скромным в сравнении с их амбициями термином «годи». XIII век в Исландии был переходным — старая двухуровневая система [531] «годи — бонды» нарастила дополнительный верхний уровень. Это оказалось возможным в значительной степени благодаря интенсивному росту богатства отдельных годи, а рост этот был связан с контролем над церковной собственностью. Однако реальные масштабы изменений в устройстве исландского общества, произошедших в силу появления новой сверхэлиты, не так-то просто оценить. Трудность заключается в том, что возникновение новых исландских «сеньоров» не стало, как можно было бы ожидать, революцией и общественный порядок менялся медленно и постепенно. Большим годи не пришлось изгонять силой некую прежнюю управленческую элиту; они, по словам Гуннара Карлссона, автора фундаментального труда по эпохе Стурлунгов, просто поднялись по социальной лестнице на одну ступеньку вверх — ступеньку, на которой до них не стоял никто. [532]

Если прежние годи занимались делами своих округ и представляли интересы местных жителей, то большие годи конца XII и XIII века стремились установить контроль над крупными регионами. Особенно остро этот вопрос стоял в самые «черные» годы эпохи Стурлунгов (ок. 1230–1262), когда наиболее амбициозные из больших годи пытались распространить свое влияние на целые четверти. Одновременно происходили и другие социальные трансформации — вместе с появлением сверхэлиты больших годи самые успешные из обычных бондов тоже сделали шаг вверх по социальной лестнице и стали «большими бондами» (дисл. st'orboe ndar [533] ).

Для больших бондов появление больших годи было как нельзя кстати — они сразу же заняли нишу посредников между обычными бондами и большими годи, стали смазкой в новой трехуровневой системе. [534] Если обычный бонд делался «большим», это означало его социальный успех, к этому стремились амбициозные личности. Одновременно в эту же нишу опускались потомки старинных родов годи — тех, кому не удалось шагнуть наверх. Фактически большие бонды исполняли те же самые функции, что годи X–XI веков. Они формировали группы интересов из местных землевладельцев и возглавляли их, они обеспечивали своим клиентам безопасность и представляли их в судах и на переговорах. Большие бонды, однако, были именно бондами, только особенно состоятельными и целеустремленными. Таковы, например, Торгильс сын Одди из Дворового пригорка (ум. 1151), чьего сына, Эйнара, мы уже встречали в главе 15 настоящей книги, и Торд сын Гильса с хутора Дворовая гора; оба жили в XII веке и были процветающими землевладельцами — обоим удалось стать годи, то есть перекупить годорд у старых хозяев. Основной период деятельности Торда приходится на первую половину XII века, а его сын, годи Лощинный Стурла (ум. 1181), стал весьма влиятельным человеком к середине того же века. У него было трое сыновей, и в честь них-то и названа эпоха Стурлунгов. Это были уже не просто годи, а именно большие годи — Торд (отец Стурлы, автора «Саги об исландцах» и «Саги о Хаконе Старом сыне Хакона»), Сигхват и Снорри (автор «Младшей Эдды» и «Круга земного»). Основной период их деятельности пришелся уже на XIII век.

Большие годи занимались вопросами управления крупными территориями — «владениями» (дисл. r'iki— ед. ч. и мн. ч.; это же слово для Норвегии и других стран означает «королевство»), они же доминировали на альтинге и во всем, что касалось дел между четвертями. Тем самым на локальном уровне образовался вакуум власти, и его немедленно заполнили большие бонды, изменив гибкие старинные структуры управления в свою пользу. В отличие от прежних годи, большие бонды находились в более тесном контакте именно с соседями, которым и предлагали свои услуги, — в результате возникала связь большого бонда-представителя и определенной территории, чего не наблюдалось ранее. Кроме этого, большой бонд не принимал прямого участия в национальной политике на альтинге, как старые годи, — как мы уже сказали, к эпохе появления больших бондов эту функцию монополизировали большие годи. Иначе говоря, если прежние годи были посредниками между бондами и правовой системой, то большие бонды XIII века были посредниками между бондами и большими годи.

Заняв место старых годи, большие бонды XII и XIII веков сохранили в целости львиную долю исландской политической и социальной культуры прежних времен. Борьба за власть и ресурсы между ними и набирающими силу большими годи порой проходила прямо на глазах у местной публики, как это видно из «Саги о Гудмунде Достойном», где подробно описываются схватки за контроль над округой Островного фьорда на рубеже XII и XIII веков. Публичность самой схватки столь увлекательна, что мы рискуем не заметить важный аспект того, что современные литературоведы и историки называют «конкуренция нарративов». Большие бонды, несомненно, были заказчиками записи большого числа саг об исландцах — не всех, разумеется, и это надо подчеркнуть, но многих. Большие бонды были не просто влиятельными местными лидерами и богатыми людьми — они были политическими наследниками и зачастую прямыми потомками тех самых годи и бондов, о которых мы читаем на страницах саг об исландцах. В XIII веке, как и в прошедшие века, большие и простые бонды занимались тем же, чем раньше занимались годи и бонды — посредничали между сторонами в спорах, сталкивавших дальних и ближних соседей, вели тяжбы и замиряли врагов. Большие же годи, напротив, занимались совершенно иными вещами, и дела этих новых «сеньоров» описаны в других текстах, которые были позднее собраны в «Сагу о Стурлунгах». Эти последние отслеживают исключительно триумфы и трагедии крупнейших родов и влиятельнейших исландцев XIII века. В этих поздних сагах центральный персонаж — новая сверхэлита, и сведения о больших бондах и людях попроще появляются там лишь тогда, когда их действия влияют на судьбы «небожителей» (как в случае годи Эйнара сына Торгильса, который мы рассматривали выше в главе 15).

Создание письменной литературы в Исландии эпохи народовластия было предприятием недешевым — уже одни затраты на изготовление хорошего пергамента делали книгу саг предметом роскоши, какую немногие могли себе позволить. В современной дискуссии о сагах, как правило, забывается, что заказчики средневековых книг преследовали не только эстетические, но и политические цели. Для больших бондов саги об исландцах были средством подтвердить и подчеркнуть свою роль и роль своего рода в истории округи — и тем самым саги служили доказательством прав тех или иных лиц на привилегированное положение по сравнению с соседями. Клиентурой больших бондов были бонды обыкновенные, и саги об исландцах отражают политические интересы этой широкой группы землевладельцев, иные из которых, несомненно, и сами были рассказчиками устных саг и приложили руку к созданию их письменных ипостасей.