Чтение онлайн

— Доверься мне, — сказал он, и это была не приказная интонация Альфы, а сломанная мольба человека, который сам едва держится. — Хотя бы в этом. Позволь мне… попробовать сделать тебе хорошо. Только так мы сможем это обойти. Только так ты начнёшь выздоравливать. Слово Мори.

Он навис над ней, опираясь руками в матрас по бокам от её головы, но не касаясь, давая ей пространство, которого она так жаждала.

В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина. Я лежала, не шевелясь, обнажённая и униженная, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, которую я всегда ненавидела.

Слишком худые рёбра, выпирающие ключицы, бледность, шрам, который сейчас казался уродливым на моём теле.

Некрасивая.

Гадкий утёнок, который по какой-то чудовищной ошибке привлёк внимание могущественного хищника. Унижение подступало комом к горлу, хотелось сжаться, исчезнуть, разрыдаться в голос от этой несправедливости. Быть такой уязвимой, такой непривлекательной и при этом принадлежать ему.

— Лиза, повернись ко мне.

Его голос прозвучал прямо над ухом. Он нависал надо мной, опираясь руками в матрас по бокам от моей головы, но не касаясь. Я закусила губу до боли, отрицательно замотала головой. Нет. Не могу.

Руки инстинктивно прикрыли живот, будто могли защитить шов, защитить остатки достоинства.

Бранд тяжело выдохнул. В его дыхании слышалась не злость, а какая-то усталая, почти отчаянная досада.

— Лиза, как ты себе это представляешь? — спросил он тихо, но каждое слово было отчеканено. — Ты думаешь, я буду тебя насиловать в таком состоянии?

Я ничего не могла ответить. Меня разрывало изнутри. Стыд, страх, горечь. Всё смешалось в один клубок, который душил, не давая воздуха. И когда я почувствовала, как предательские слёзы закипают под веками, готовые хлынуть потоком, он вдруг сдвинулся.

Не так, как я ожидала не грубо и властно. Его руки, огромные и тёплые, плавно просунулись под мою поясницу, легко приподняв меня на пару сантиметров от матраса.

А потом он… приник. Просто уткнулся лицом мне в шею, в то место, где пульс бился, как у пойманной птицы. Его нос и губы коснулись кожи, и он… лёг рядом. Обвил меня одной рукой, прижав к себе так, что я почувствовала всю твёрдую, горячую длину его тела. Другой рукой он нащупал сбоку тяжёлое покрывало, натянул его на нас обоих, укутывая в тёплую, тёмную пелену.

Внезапное тепло, эта укрытость, этот неожиданный жест — всё это выбило почву из-под ног сильнее любой угрозы.

— Не плачь, — прошептал он прямо в мою кожу, и его голос был низким, вибрирующим, невероятно нежным. — Не плачь, маленькая моя.

Маленькая моя. От этих слов что-то надломилось внутри. Я всхлипнула, не в силах сдержаться, и слёзы покатились по вискам, впитываясь в подушку и его волосы.

Он оторвался от моей шеи. И начал целовать. Не жадно, не властно.Поцелуи не были пропитаны голодом. Он прикасался трепетно, хаотично, почти робко. Его губы касались моих слёз на висках, век, уголков глаз, щёк.

Это была странная, сумасшедшая, невыносимая нежность, такая непохожая на все, что я знала. Со мной так не обращался никто и никогда. От этого стало не просто горько. Стало больно по-новому, остро и щемяще.

Он проводил рукой по моим волосам, распутывая спутанные пряди, и это прикосновение, такое простое, заставило моё тело дрогнуть.

— Мне страшно… — наконец выдавила я, голос срываясь на шёпот. — Мне так страшно. Я не хочу… больше боли.

Он замер на секунду. Его дыхание стало ровнее, глубже.

— Тебе не будет больно, Лиза. Я клянусь тебе. Тебе не будет больно.

— Как? — прошептала я, вцепляясь пальцами в ткань его футболки на груди, сжимая её, как якорь. — Как не будет больно, если всегда… всегда было больно? Я ведь не подхожу тебе… Это всё… всё эта проклятая истинность… Она заставляет тебя и меня. Это так не честно… Ты бы никогда на меня не посмотрел, не будь мы истинными. Не захотел бы меня.

— Нет. — Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза. В полумраке под покрывалом его глаза были двумя тёмными безднами, но в них горел какой-то странный, сосредоточенный огонь. — Истинность тянет людей друг к другу. Но она не способна создать любовь. Ничто в этом мире не способно создать любовь. Истинность это всего лишь сигнал. Сигнал, что именно этот человек может дать оборотню сильное потомство. И всё. Любовь приходит позже. Когда ты узнаёшь своего партнёра. Но она не вырастает из ниоткуда сама по себе.

Я смотрела на него, не веря услышанному. Оказалось, это всего лишь биология. Жестокая, бездушная программа. Но почему он говорит о любви сейчас?

— Ты ведь слышала про метки? — продолжил он, не отводя взгляда. — Есть метки, которые растут. С каждым годом они становятся больше, ярче, покрывают всё плечо, переходят на ключицу. Это значит, что любовь в такой паре жива. Она крепнет. А есть метки… которые остаются маленькими. Чахлыми. Они не вырастут никогда. Потому что между парой есть связь, есть секс, долг… но нет любви. Такие метки не сияют. Они просто… есть.

— К чему ты всё это говоришь мне сейчас? — прошептала я, чувствуя, как в груди что-то замирает.

— К тому, что тебя невозможно не полюбить, ты прекрасна — сказал он так просто, так искренне, что у меня перехватило дыхание. И прежде чем я смогла что-то ответить, он нежно прикоснулся губами к кончику моего носа. Это было так нелепо, так по-детски, что глаза у меня расширились от шока.

— И я клянусь тебе, что не причиню тебе вреда, никогда больше. И я уничтожу любого, кто попытается тебя обидеть, — продолжил он, и его голос приобрёл ту самую железную, не терпящую сомнений ноту. — Ты можешь довериться мне? Один-единственный раз. Я большего не прошу. Последний раз. И если тебе станет больно я остановлюсь. Я дал слово.

Я смотрела в его глаза. Видела в них не ложь. Видела решимость. И ответственность. И ту самую боль, которую я, казалось, чувствовала в его груди. Я кивнула. Последний раз.

В его глазах, прямо у меня перед лицом, вспыхнул тот самый огонёк. Что-то вроде… надежды. Или облегчения.

Он снова поцеловал меня. На этот раз в губы. Медленно, осторожно. Его язык проник в мой рот сплетаясь с моим. Он мягко прикусывал и посасывал мою нижнюю губу и это было так нежно, что я невольно положила руки ему на плечи. Потому, что голова начала кружится от его ласк.

Потом его губы скользнули по линии челюсти, опустились на шею, заставив меня вздрогнуть. Он не кусал. Он ласкал кожу горячим дыханием, открытыми, влажными поцелуями, от которых по спине бежали мурашки.

Его рука, до этого лежавшая на моём боку, скользнула вверх, обогнула грудь. Большой палец провёл по соску. От прикосновения во мне что-то ёкнуло, сжалось, а потом — распустилось тёплой, смутной волной. Я замерла, затаив дыхание.

Он приподнялся на локте, его взгляд скользнул по моему лицу, и, не отрывая его, он губами, поймал сосок. Нежно. Потом прикусил. Осторожно, но достаточно, чтобы по телу пробежал электрический разряд, смесь лёгкой боли и острого, запретного удовольствия. Я вскрикнула, а он тут же заласкал укушенное место языком, горячим и влажным, снимая боль, оставляя только нарастающее, пульсирующее тепло.