Чтение онлайн

Всё было там. Каждая деталь. Он всё помнил. А тогда… тогда он нихуя не замечал. Не хотел замечать. Ослеплённый ядом, гордыней, гневом.

Он открыл глаза. В них не было ни ярости, ни боли. Была лишь стальная, беспощадная решимость. Он взял свой телефон. Ночь, день — какая разница? Для того, кто должен был вытащить клан из дерьма, время стиралось. А дел было больше, чем часов.

Первым в списке стояли сыновья старейшин. Будущее клана. Сильные оборотни. Которых его дражайшие родители под предлогом «учебы» и «безопасности» повысылали из города, ослабив лояльные Бранду семьи.

Благодаря стараниям папочки и мамочки. От одной мысли о них ярость вспыхивала в крови словно лава на сухих листьях.

Криста стояла во главе этого шапито. Его пальцы сами сжались, и в костяшках хрустнуло. Жаль, того подонка, что подсыпал ему дрянь, он не прикончил своими руками.

Он набрал номер. Ответили почти сразу.

— Мирон, доброй ночи. А точнее, уже утра. Завтра твой сын и все остальные отпрыски старейшин берут билеты на первый рейс и возвращаются в клан. Все.

На том конце провода повисла короткая, напряжённая пауза.

— Но… Альфа, госпожа Криста велела им сидеть там, пока ситуация не стабилизируется… — в голосе Мирона, старого медведя, прозвучало не столько неповиновение, сколько лукавство и едва сдерживаемая надежда. Надежда вернуть своих детей.

Бранд позволил себе ледяную, беззвучную усмешку.

— Ты правильно сказал, Мирон. Альфа тут я. И именно я отдаю приказы в клане. Криста имеет власть над чайным сервизом в подсобке. И то — только на словах. Услышал меня?

Голос в трубке дрогнул, в нём послышалась смесь страха и ликования.

— Д-да, Альфа! Сейчас же всех оповещу! Вы не представляете, как я… как мы все благодарны вам!

— Мирон, — Бранд перебил его, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Отправь людейв подмогу тому садовнику что шпионит в моем доме. За Кристой глаз да глаз. Чтобы ни одна мышь не проскочила. Понял?

— Будет сделано!

Бранд отключился. Дыхание старейшины выдало панику. Не думал же он в самом деле, что Бранд проныру не заметит? Старый наивный пень.

Он подошёл к окну, смотря на бездушные огни спящего города. Дражайшая мамаша. Она, наверняка, уже соскучилась по своему адекватному сынку. Будет счастлива увидеть его в нормальном состоянии. Очень скоро.

Он не успел сделать и шага назад, как телефон завибрировал в его руке с новой, настойчивой силой.

Мирон?

— Альфа! — голос в трубке был срывающимся, полным паники. — Криста исчезла! Мои люди всё облазили! Её нет ни в особняке! Как сквозь землю провалилась!

Холодная волна прошла по спине Бранда. Не страх. Предчувствие. Чёрное, как пыль.

И в этот миг дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял Юра. Лицо его было пепельным, а глаза огромными и пустыми.

— Больница, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — Больница… где Лиза… горит.

В руке Бранда что-то хрустнуло. Он посмотрел вниз. Корпус телефна был смят, экран пронизан паутиной трещин, из-под которого сочились тонкие струйки дыма. Осколки пластика и стекла впились ему в ладонь, но он не чувствовал боли.

Только тихий, нарастающий рокот, идущий из самой глубины его существа. И алый огонь, что зажёгся в его глазах, поглотив всё. Боль, и сомнения, и остатки человечности.

Город за окном внезапно показался ему не просто бездушным. Он показался горящим.

Я открыла глаза, словно проснулась от хорошего сна. Просто раз и все. Но порадоваться не успела ведь в комплекте с пробуждением пришла ломота в теле и пронзительный писк. Я даже немного удивлена такому пробуждению ведь мне делали операцию под наркозом, а я помнила как тяжело пережила его когда мне в детстве удаляли аппендицит.

Думала, что меня и в этот раз наизнанку вывернет. Но сейчас такого ощущения нет и даже почти не болел живот. Но кое-что все же беспокоило.

Горло пересохло, будто его натёрли наждачной бумагой, каждый глоток воздуха обжигал. Я попыталась сглотнуть. Ничего, только спазм. И холод. Мокрый, противный холод на животе, на спине, под бёдрами.

Я лежу в луже.

Страх, острый и инстинктивный, пронзил дремоту. Стало страшно, что швы разошлись и я не чувствовала под обезболивающим.

Я аккуратно приподняла руку и провела ей по одеялу. Слабость была сильной несмотря на приемлемое самочувствие. Под тонкой больничной тканью на моем животе лежало что-то жёсткое, холодное, резиновое.

Я сдвинула одеяло. На моем животе лежала резиновая грелка. Обычная, синяя, завёрнутая в полотенце. Но оно промокло насквозь, а сама грелка… Я нажала на неё. Она была полупустой. Внутри болтались остатки льда, а крышка открыта.

Вся вода, растаяв, вытекла. Образовалась ледяная лужа прямо подо мной. Мои пижамные штаны и рубашка промокли. И все прилипло к коже.

Я выдохнула глядя на эту халатность. Кто-то забыл закрыть крышку. Или нарочно? Нет, паранойя наверно. На фоне вечно дышащей в спину подставы я уже все воспринимаю в штыки. Скорее, просто ошибка уставшей ночной сиделки.

Но писк приборов не унимался. Он звучал тревожно, настойчиво. Не так, как по идее должно быть. Это ведь не те, что у меня в палате стояли. И тогда я уловила запах. Не антисептика, не болезни. Гарь. Едкая, сладковатая, неприятная. Что-то горит.

Адреналин, острый и горький, влился в жилы, на секунду перебивая действие обезболивающего. Я с тяжелым, хриплым стоном приподнялась на локтях. Мир поплыл, в глазах потемнело. Зря я обрадовалась что чувствую себя прекрасно. От боли прикусила нижнюю губу. Но эта боль прояснила сознание и если сравнивать, то после родов живот болел раз в сто сильнее.

Приложив ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать что-то внутри, я медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Простой успокаивающий жест помог. Меня в больнице врач научила этому. Если соберусь еще раз рожать то в любом случае сама не смогу. только кесарево. А боль немного отходит если живот погладить. Пол под ногами был ледяным. Вздохнула, глубоко, превозмогая спазм, и осмотрелась.

Палата только моя. Я тут одна. Вторая кровать пуста. Окно. Дверь в коридор приоткрыта. И сквозь щель мигала то красная, то зеленая лампочка и сочился запах. Дым. Коридор затянут дымом.