Чтение онлайн

Я шла, радуясь, что колеса в этой коляске не соскальзывают по заледеневшей дорожке. Как мои скользкие осенние ботинки. Если бы не они, я прибавила бы шагу. Побежала бы. Но бросив взгляд на Свята увидела, как мой сын, встревоженный дрожью в моем голосе, лежит с навернувшимися слезинками в своих зеленых глазенках, его пухлые губки беззвучно дрожат.

Сердце мое разрывалось. Как я тебя понимаю, малыш… Сама бы расплакалась. А душа… моя проклятая, предательская душа уже рвалась к нему, к этому мужчине, вопреки всей боли, всем обидам.

Он нагнал меня легко. В несколько шагов. Подошел так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и тонкий, горьковатый запах дорогой кожи и зимнего ветра. Его рука в черной кожаной перчатке железной хваткой перехватила ручку коляски, останавливая ее намертво.

— Не смей! — мой голос сорвался на пронзительный, истерический крик. — Я позвоню арбитрам! На тебе запрет! Ты не имеешь права приближаться к нам!

— Запрет сняли неделю назад, Лиза, — тихо, почти ласково проговорил он, не сводя пристального взгляда с сына.

Малыш, забыв про слезы, смотрел на незнакомого огромного мужчину с неподдельным, жутким интересом. Они замерли, молча изучая друг друга сквозь прозрачный тент коляски.

А потом случилось немыслимое. Невероятное, разбивающее мне сердце.

Мой малыш, мое солнышко, мое единственное спасение, медленно протянул к нему свои маленькие ручки в зеленых варежках. Он скуксился и потянулся, явно и недвусмысленно желая попасть на руки к этому могущественному, опасному незнакомцу.

К своему отцу…

Мори усмехнулся. Краешком губ. Порочно и победоносно. Этот взгляд говорил: Видишь? Он мой. И ты — моя.

И, не спрашивая разрешения, игнорируя мое существование, он ловко откинул тент и подхватил нашего сына на руки. Сделал это легко, привычно, как будто делал всегда.

А я стояла рядом, оглушенная, раздавленная, бессильная. Слова застряли комом в горле.

Запрет… сняли…

Снег падал на его темные волосы, ложился на плечи дорогого пальто. Бранд Мори, мой кошмар и мое проклятие, держал на руках нашего сына.

Они смотрели друг на друга — отец и дитя, связанные кровью но пока еще не связью.

А мой мир, такой хрупкий и едва построенный, рухнул в одно мгновение. От былой уверенности не осталось и следа, только ледяной ужас и понимание.

Мне не сбежать от него.

Машина была другой. Она была молчаливым свидетельством того, как он изменился. До неузнаваемости.

Прежний автомобиль был продолжением его натуры. Яркой, агрессивной. Злой. Кроваво-красный монстр. Ревущий, наглый. В его салоне витал дурманящий аромат дорогого парфюма, табака, мужской силы и безграничной власти. Он всегда оглушал, опьянял, подавлял.

Эта же машина была другая. Она отличалась. Глухой, матовый черный цвет, поглощающий свет. Ни единой бликующей детали, ни намека на тщеславие.

Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя. Пахло холодной кожей и воздухом, пропущенным через фильтры. Чистым, безжизненным, как в операционной.

Я поняла это, оказавшись в ловушке на переднем сиденье. Каждый вдох был ледяным и безвкусным, будто меня лишили не только свободы, но и самого права дышать полной грудью.

Бранд вел машину с пугающей, механической аккуратностью. Соблюдал дистанцию, не превышал скорость, поворачивал плавно, будто вез хрустальный гроб. Выбивая меня из призрачного равновесия еще больше. Он никогда не был таким.

Я знаю его давно — этот оборотень всегда был как хозяин жизни. Большой и пугающий, агрессивный.

Студентки всех курсов мечтали о том, как попасть к нему в постель и удержаться там. А он… Он много с кем спал. Я знала о его неудержимом нраве. Слышала о том, как он жесток, но девушки всегда выли от восторга, мечтая о повторении и дикой страсти.

Когда только поступила в институт, я почувствовала тягу. Меня словно на аркане к нему тянуло. Как во сне. Я была напугана, ведь никогда в жизни никого не любила. А тут как потерянная за ним ходила. Как собачка на привязи. Но он меня не замечал.

Полтора года рыданий в подушку и бесконечных поисков его по институту, и он заметил меня.

Я была так счастлива. Как окрыленная бабочка. Которой безжалостно вырвали крылья. С корнем вырвали и растоптали.

Первый раз должен быть особенным? Только не у меня. Бранд Мори так не считал. Он взял меня прямо в своей машине на заднем сидении, не слушая мольбы. Брал жестко и грубо. И я в тот вечер молилась впервые в жизни.

И когда все закончилось, хотела лишь одного. Оказаться дома. Подальше от него. Чтобы на следующий день узнать о том, что у Бранда Мори появилась девушка. И ей оказалась я.

Из грустных воспоминаний меня вырвал его пристальный взгляд. Его внимание, весь его фокус, был прикован не к дороге. С навязчивой регулярностью метронома он уходил в зеркало заднего вида. Туда, где в полумраке заднего сиденья, пристегнутый ремнями, лежал Свят.

Он был так мал на фоне огромного кресла, так беззащитен. И этот пристальный, изучающий взгляд, заставлял мою кровь стынуть. Тишина между нами была густой. Тягучей, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах высоким, нестерпимым звуком.

Мне хотелось вжаться в дверь, стать частью этого черного металла, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе тяжесть его молчаливого присутствия.

Каждый мускул в моем теле был напряжен до дрожи, ожидая удара, взрыва, чего угодно. Но ничего не происходило. Что теперь? Куда? Зачем?

Вопросы, как уродливые мотыльки, бились в темноте моего сознания, не находя ответа.

Мы ехали, и с каждым километром, уносившим меня от крошечной, но своей квартиры, от хлипкой надежды на самостоятельность. Во мне росла черная, всепоглощающая паника. Она подступала к горлу кислым комом, сжимала легкие.

Город остался позади, сменившись скелетами зимнего леса. Асфальт превратился в занесенную снегом грунтовку, которая вилась меж черных стволов, как тропа в забытое богом место.

— Успокойся, Лиза, — произнес он тихо. Голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, будто он читал техническую инструкцию. Он даже не посмотрел на меня.

— Куда мы едем? — мой собственный голос прозвучал сиплым шепотом, оборванным и жалким. Я ненавидела этот звук.

— Мы едем домой.

— Мой дом в другой стороне, — вырвалось у меня, и в голосе затрепетала отчаянная надежда, что это ошибка, страшный сон.