Чтение онлайн

Кое-как, я изловчилась и смогла его покормить. Он, смущенный новой обстановкой, в этот раз больше пролил, чем проглотил. Теплые капли молока падали на холодный шелк наволочки, впитывались, оставляя неуклюжие, мокрые пятна.

И в этом был жалкий, детский протест. Я хоть чем-то оскверняла это безупречное удушье. К себе в квартиру он брезговал меня пускать, а в родовой особняк притащил. Наверняка он хочет довести меня, чтобы я сбежала от него. Без сына естественно.

Нужно было думать как в будущем кормить сына. Голова, тяжелая от усталости, выдавала единственное решение. Молокоотсос. Бутылочка.

Это избавило бы от необходимости приподнимать его причиняя себе боль. Взгляд снова упал на резную кроватку-скульптуру. Красивая клетка. Я не смогу положить его туда. И не смогу достать. Она была создана для того, чтобы ею любовались, а не для того, чтобы из нее забирали плачущего младенца.

Сын, наевшись начал зевать выставляя свои крохотные зубки на показ. Они были более заметны теперь и более ощутимы на груди.

Я, превозмогая тянущее ощущение в швах, подтащила его ближе к изголовью, обложила подушками, создав ненадежный, но хоть какой-то барьер между ним и краем этого огромного ложа. Затем легла рядом и принялась гладить его по теплому, напряженному животику, медленно, пока его дыхание не стало ровным и глубоким, а ресницы не упали на щеки.

В больнице, за весь месяц, мне ни разу не удалось вот так просто полежать с ним рядом, чувствуя его беззащитный сон.

Ирония судьбы: в этом чужом, враждебном месте, в самом сердце угрозы, я впервые получила эту милость. Я наблюдала: за его длинными, светлыми ресничками, за пухлыми, приоткрытыми в сне губами, за идеальным носиком-пуговкой. И сердце сжималось от боли и восторга. Он был невероятно красив. Самый красивый. И этот восторг был отравлен, потому что я думала: «На кого он будет похож? На него? О, Боже, только бы не на него…»

Я уснула, так и не убрав руку с его животика, погрузившись в тревожный, поверхностный сон, где тени из резного дерева кроватки оживали и тянулись к нам.

Проснулась от настойчивого, требовательного похныкивания и легких, но отчетливых шлепков маленькой ладошки по моей руке. В комнате царил густой, синеватый полумрак сумерек. За окном пурпурное небо медленно гасло.

Я, преодолевая скованность во всем теле, отодвинула подушки. Свят был голоден по-настоящему. Он, с силой, которой я в нем не знала, ухватился за мою кофту и потянул на себя, его ротик раскрывался, как у птенца, требующего пищу.

— Тихо, милый, тише, сейчас…

Пальцы дрожали, пуговицы на кофте и лифчике казались крошечными, скользкими предателями. Осторожно, втянув воздух и закусив губу, я приподняла его одной рукой, опираясь на локоть. Боль внизу живота тупо, но верно напомнила о себе. Он тут же, с жадностью, схватил грудь и присосался так сильно и торопливо, что я невольно ахнула.

Он ел, сердито и поспешно, потом, потеряв сосок, захныкал от досады. Я, уже чуть привычнее, переложила его. И только тогда он успокоился, начав сосать размеренно, с глухим, довольным посапыванием.

И тут я ощутила это с пугающей ясностью: молока стало меньше. Оно убывало вместе с моими силами. Как только кончились витамины, орехи с медом, что мне привезла сначала Агата, а потом Сириус, источник начал иссякать. Свят не наедался. Он высасывал все до капли и искал еще. Мне нужно было просить… у них. У него. У его ледяной матери. Мысль вызывала тошноту.

Когда он наконец отпустил грудь, засыпая с разинутым ротиком, я застегнулась, чувствуя, как промокла от пота. Он тоже был весь влажный. В комнате стояла удушающая, натопленная жара.

Нам нужно было помыться. Но как это сделать? Его я могла протереть полотенцем. Но Оставить одного не могла. Вдруг его унесут и не дадут мне его видеть? Или сделают больно?

Я села на край кровати, собираясь с мыслями, и вдруг все внутри оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение.

В глубоком кресле у камина сидел Бранд Мори.

Он не двигался. Не дышал, казалось. Он был частью мрака, его олицетворением. Он смотрел. Его взгляд, тяжелый и пожирающий был прикован к моей кофте. К тому месту, где только что была расстегнута ткань. Он видел… все.

Его взгляд был голодным. Но не так, как у Свята. Это был не голод жизни, а голод обладания. Хищный, первобытный, лишенный всякой нежности. В полутьме его глаза не отражали свет. Они, казалось, поглощали его, оставляя две угольные точки, пылающие изнутри холодным огнем.

Он втянул воздух, едва заметно раздув ноздри. Как будто ловил запах. Запах молока. Запах моей уязвимости. Запах того, что теперь принадлежало ему по какому-то извращенному, новому праву.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Стыд, жгучий и ядовитый, смешался с животным страхом. Он видел. Видел самый интимный, святой акт, который был только между мной и сыном. Он превратил его в спектакль, в доказательство своей власти. Это было хуже, чем любое насилие. Это было проникновение в самую душу, в последнее убежище, где я еще была не его вещью, а матерью.

Он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел, и этот молчаливый взгляд говорил громче любых угроз.

Его разрывало на части. На ебаные мелкие кусочки. Словно пропустили через мясорубку и бросили бесформенной кучей.

Лиза.

Всему виной была эта девушка, лежавшая на огромной проклятой кровати рядом с их ребенком, даже во сне прижимавшая ладонь к его круглому животику. Защищая.

А карапуз не спал. Он лежал, смотрел на него своими по-детски круглыми глазами, и Бранду на секунду почудилось в них не детское любопытство, а холодное, чистое осуждение.

Докатился.

Его собственный сын, существо, которое само себе есть добыть не может, уже судит его. Уже охраняет и защищает мать. Уже встает на ее сторону.

Мори в самом кошмарном сне не предполагал, что когда-нибудь его кровь будет так яростно, молчаливо защищать его женщину. Его истинную. Ту самую, которую он раньше… не чувствовал.

До пробуждения в той жалкой лесной хибарке. До того как лед сознания наконец треснул и выпустил его из клетки собственного затуманенного сознания. Яда, иллюзий…

Он ей не верил.

Девочка не врала.

Он. Ей. Не. Поверил.

Когда она в самом начале их знакомства, робко, с дрожью в голосе, спросила, чувствует ли он их истинность… он хотел разорвать ее на части. Уничтожить. Стереть с лица земли за эту наглость.