Чтение онлайн

Бранд молча прошел мимо, его массивная фигура на мгновение заслонила свет от торшера. С грацией хищника опустился на противоположный диван. Откинулся, закинув руку на спинку. Поза полного, расслабленного владения. Владения этой комнатой.

Мной.

Мрачный. Неумолимый взгляд, скользнул медленно и оценивающе по моему телу. Потом он лениво указал рукой на стол.

— Ешь.

Всего одно слово. Приказ. Не терпящий возражений.

Я заставила себя встретиться с его глазами. В них не было ни злости, ни насмешки. Там клубился мрак как над темными болотами клубится туман. Обманчивый и темный. Готовый поглотить и засосать в свою глубину.

Молча, стараясь, чтобы руки не дрожали, я взяла с краю тарелку с творогом. Он был белоснежный, зернистый. Рядом стояла небольшая пиала с орехами. Запах был ошеломляюще земной, добрый.

Высыпала всю пиалу на творог, ища глазами мед. Он стоял чуть в стороне, в смешной стеклянной фигурке — медвежонок с бочонком, у которого вместо крышки был длинный носик. Взяла его, почувствовала тяжесть жидкого золота внутри, и щедро, до последней капли, вылила все. Мед растекся, заполнил все щели, залил орехи густым янтарным сиропом.

И в этот миг, когда я уже поднесла ложку ко рту, он наклонился вперед. Быстро, беззвучно, как большая кошка. Его рука перехватила тарелку прямо у меня в пальцах.

Я замерла, опешившая, с ложкой, застывшей в воздухе.

Что?..

— Ты сначала поешь нормальную еду, — произнес он ровно, без эмоций.

Бранд держал мою тарелку с творогом и медом в одной руке, а другой пододвинул ко мне большое блюдо. На нем лежал большой кусок запеченной красной рыбы. Сочный, источающий аромат укропа и лимона. Затем он пододвинул вторую тарелку с белым, рассыпчатым рисом.

Рис. Я ненавидела рис. Так же, как и гречку. Он об этом знал. Мы как-то завтракали вместе, и я рассказывала, что в детском доме нам давали только рис и гречку. Они были даже в супах. Он тогда закатил глаза и попросил официанта принести мне макароны. Его пренебрежение в тот момент я помнила до сих пор.

И он помнил. И сделал это специально. Либо даже не старался запомнить продукты, которые я не люблю… Скорее всего так и есть. Кто я такая для него? Девка на пару раз..

Я скрипнула зубами, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу горячим комом. Взяла вилку, ткнула ею в рыбу. Отломила кусок. Ела. Молча, механически, почти не чувствуя вкуса. Просто потому, что это было условием. Условием, чтобы получить обратно свою тарелку с творогом. Свою крохотную, символическую победу.

Рыба была идеально приготовленной. Тающей во рту. Но для меня она была просто топливом. Препятствием. Я проглотила последний кусок, даже не тронув рис. Он это заметил. В уголке его губ дрогнула тень чего-то — не усмешки, а скорее удовлетворения.

Мори поставил передо мной тарелку с творогом. Вот молочные продукты я очень любила. Могла питаться только ими если бы это было возможно.

Ела быстро, жадно, чувствуя, как сладкая, жирная масса наполняет желудок, разливается теплом по телу. Силы действительно понемногу возвращались. Отступала слабость, мутившая сознание.

Интересно, он понимает? Понимает, что кормит не просто меня, а источник питания для своего сына? Или ему в самом деле что-то от меня нужно, раз он устроил этот странный, мрачный ужин?

— Я могла поесть и у себя в комнате, — пробормотала, отодвигая пустую тарелку.

— Здесь пока нет «твоей» комнаты, — парировал он мгновенно, даже не взглянув на меня.

От этих слов меня бросило в жар, а потом резко обдало холодом. Покраснела, чувствуя, как унижение жжет щеки.

Ну да. Конечно. Я здесь никто. Не гостья. Даже не сожительница. Пленница? Приложение к ребенку? Кормящий организм, временно необходимый? Пока Свят на грудном вскармливании. А потом…

Невеселые мысли, черные и цепкие, снова полезли в голову. А что потом? Когда молоко иссякнет, когда сын подрастет? Стану ли я ему нужна? Или я всего лишь временная упаковка, которую выбросят, когда содержимое будет извлечено?

Страх, острый и леденящий, сжал горло.

— Зачем ты меня сюда привел?

Он наконец поднял на меня взгляд. Темно-зеленые, бездонные глаза изучали мое лицо, будто ища трещину в хрупком спокойствии.

— Нам нужно поговорить, Лиза. И все решить. Здесь и сейчас.

— Что решить? — Голос сорвался и я закусила губу почти до крови.

— Скажи мне. Ты хочешь жить с сыном?

Мир вокруг на секунду замер, а потом обрушился. Сердце пропустило удар, заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело.

— Что за глупый вопрос? Это мой ребенок! И я не то что хочу, я буду жить с ним!

Как он смеет? Как он смеет спрашивать такое? Я его мать. Я носила его под сердцем, чувствовала каждое движение, каждую икоту. Я любила его еще до того, как увидела, любила, даже когда думала, что эта любовь меня убьет. Ни дня, ни секунды я не думала о том, чтобы от него избавиться. Никогда. Он был моим светом в кромешной тьме, смыслом дышать дальше. А этот ублюдок сейчас… он ставит под сомнение саму основу моего существования.

— Это не глупый вопрос, Лиза. Вполне естественный, — его голос оставался ледяным. — Видишь ли, по нашим законам, ребенок принадлежит родителю, который имеет с ним один вид. И насколько я чувствую наш сын оборотень. Медведь. Вот и загвоздка. Ты человек. А я оборотень. И его отец. И я в любом случае буду его официальным родителем. Хочешь ты этого или нет. То, что сейчас он носит твою фамилию… это временно. Исправимо.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку моего гроба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— К чему ты клонишь? К чему все эти разговоры?

— Я к тому, что если ты хочешь быть с ребенком, то ты возьмешь мою фамилию. И будешь жить здесь. Со мной.

Озвученное повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом.

— В качестве кого? Матери твоего ребенка? Зачем тебе это нужно? Чтобы я жила здесь еще и под твоей фамилией? Я могу жить с ним у себя в квартире и не препятствовать тому, чтобы вы виделись, общались…

— Нет, Лиза. Ты не поняла.

Он перебил меня. Не повышая голоса, но его интонация была как удар хлыстом. Он наклонился чуть вперед, и в его позе, до этого расслабленной, появилась стальная напряженность. Одна его рука все так же лежала на спинке дивана, но другая сжалась в кулак на колене. Суставы побелели. Взгляд, мрачный и пронзительный, будто просверливал меня насквозь, добираясь до самых потаенных, дрожащих уголков души.

— У тебя два выхода, — произнес он медленно, вдавливая каждое слово в мое сознание. — Ты либо живешь здесь, с моим сыном, в качестве его матери. И моей женщины.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть вглубь, обжечь, отравить.

— Я надеюсь, ты не забыла, что значит быть моей женщиной?

В глазах потемнело. В памяти всплыли отрывочные, обжигающие картинки: боль, беспомощность, его тяжесть на мне, его равнодушие к моим слезам. Тошнота подкатила к горлу.

— Ты ублюдок! — вырвалось само собой, голос сорвался на крик. — Как ты можешь такое говорить после всего, что ты…