Чтение онлайн

Лиза, прижимая к себе Свята, чувствовала, как каждый её мускул напряжён до предела. Малыш на её руках не плакал. Он затих, уставившись огромными, тёмными глазами на отца. Его крошечные пальчики вцепились в материнскую руку с такой силой, что коготки вылезли и впивались в кожу. Но она молчала.

И когда у Ярослава, захлёбывающегося от бессильной злобы, уже начало перехватывать дыхание, когда стало ясно, что силой ему не взять, в его глазах вспыхнула отчаянная, подлая решимость. Рука рванулась за пояс.

– Бранд! – успела крикнуть Лиза, но было поздно.

Выстрел прожег тишину, оглушительно громкий в ночном лесу. Бранд вздрогнул, отшатнулся. Пуля задела его, чиркнув по мясистой части плеча, разорвав ткань рубашки и оставив кровавую борозду. Боль была острой, жгучей, но не смертельной. Однако это был выстрел.

И в этот миг, отчаянный, испуганный, чистый звук разорвал воздух:

– Па-па! Па-па-а-а!

Свят закричал. Заплакал. И это слово, это первое, вырванное страхом за отца слово, ударило Бранда сильнее любой пули.

Что-то щёлкнуло в нём. Игра закончилась. В его глазах погасла холодная насмешка, осталась только сокрушительная, праведная ярость. Он больше не уворачивался.

Ярослав, увидев это изменение, попытался снова поднять пистолет, но его рука дрожала. Он не успел.

Удар Бранда пришёлся точно в челюсть. Не просто сильный. Сокрушающий. Вложенный в него вес всего тела, вся ярость за предательство, за страх в глазах Лизы, за слёзы сына. Раздался глухой, костный хруст. Ярослав отлетел, как тряпичная кукла, пропахав спиной землю и замер в неестественной позе.

И тогда случилось то, от чего замерли все, даже самые видавшие виды клановцы.

Свят, всё ещё на руках у Лизы, вдруг выгнулся. Его маленькое тельце задрожало, не от плача, а от какого-то внутреннего напряжения. Раздался тихий звук рвущейся ткани – комбинезончик не выдержал. И там, где только что был малыш, оказался… медвежонок. Крошечный, пушистый, с тёмными влажными глазками-бусинками. Он выскользнул из остатков одежды и ткнулся носом в лицо матери, а потом, неуклюже переваливаясь, рванулся через поляну.

К Бранду.

Бранд, с кровью на плече, замер. Он видел, как этот комочек тёмного меха бежит к нему, спотыкаясь о корни. Всесильный Альфа, только что сокрушивший врага, опустился на одно колено, широко раскинув руки.

Медвежонок дополз до него и, издав тонкий, жалобный звук, залез к нему на колени, а потом выше – уткнулся мокрым носом в его шею, под подбородок, тихо поскуливая.

Бранд обхватил его большими, грубыми руками, бережно, как драгоценность. Он прижал к своей окровавленной рубашке, закрыв ладонью от мира.

– Тише, малыш, – прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый, дрогнул, стал непривычно мягким, почти нежным. – Тише. Я здесь. Я с тобой. Всё кончено.

Он поднял глаза, чтобы найти взгляд Лизы, чтобы убедиться, что она видит это чудо. И увидел, как она, всё это время державшаяся на чистом адреналине и материнском инстинкте, медленно, словно в замедленной съёмке, оседает на землю. Напряжение, страх, боль – всё нахлынуло разом и выключило сознание.

Тьма накрыла её с головой, последним, что она услышала, был сдавленный, хриплый шёпот Бранда, обращённый к их сыну, и почувствовала, прежде чем погрузиться в небытие, как крепкие, знакомые руки уже ловят её, не давая упасть, заключая в твёрдое, безопасное кольцо вместе с их маленьким, пушистым чудом.

Их семьёй.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь шуршанием бинтов и тяжёлым дыханием. Я смотрела на Бранда. Он сидел в глубоком кресле, босой, в одних тёмных брюках. Облепленные на бёдрах грязью и засохшей хвоей. А я не смотря ни на что очнулась чистая... Все раны обработали пока я была без сознания и меня обтерли от грязи...

Осознание того, что он ставит моё благополучие выше своего разливается в груди жгучим трепетом и я неосознанно провожу пальцами по пластырю на шее. Царапины скорее всего уже зажили, но по глазам моего альфы видно, что он чувствует вину за них. Вину, за то, что не успел предотвратить это раньше.

Его торс был обнажён, демонстрируя рельеф мышц. Врач, суровый мужчина хмурился пока заканчивал перевязку.

Но мой взгляд цеплялся не за рану. Он цеплялся за картину, от которой что-то сжималось внутри, одновременно щемя и согревая.

На его другой руке, прижатый к груди, сидел Свят. Он так и остался медвежонком. Крошечный комочек тёмно-бурого меха, с взъерошенной шёрсткой, уткнувшийся влажной мочкой носа в отцовскую шею.

Его бока мерно поднимались и опускались, а одно ушко время от времени дёргалось, прислушиваясь к голосам. Но стоило врачу сделать чуть более резкое движение, крошечная лапка с миниатюрными коготками впивалась в кожу Бранда, а мордочка прижималась ещё сильнее.

Он не отпускал. Как будто это единственная точка опоры во внезапно перевернувшемся мире.

Я сидела рядом, на краю дивана, ощущая холодную жгучесть антисептика на ободранном бедре. Моя мелкая рана на фоне всего этого казалась царапиной. Бранд сидел неподвижно, позволяя врачу работать, но его взгляд, тяжёлый и уставший, был прикован к сыну. Большая, грубая ладонь медленно, с непривычной нежностью, гладила медвежонка по спинке, от холки и до хвостика.

– Ну, давай уже, – тихо, почти ворчливо произнёс Бранд, его губы едва тронули макушку пушистой головы. – Оборачивайся обратно, вредина. Неудобно тебя так держать.

В ответ ушко дёрнулось сильнее. Медвежонок приоткрыл один тёмный-претемный глаз, посмотрел снизу вверх в лицо отца. И выдохнул. Такой глубокий, горький, человеческий вздох, который казался невероятным, исходя из этого пушистого тельца.

Потом он снова уронил мордочку на плечо, всем видом выражая уныние.

– Бранд, он… – начала я, голос сорвался.

– Он не может, – перебил он меня, не отрывая взгляда от сына. Его собственный голос был хриплым, но мягким. – Слишком напуган. Стрессовый оборот – всегда самый тяжёлый. Телу проще остаться в той форме, где сильнее. Где есть когти и зубы, даже если они молочные.

Врач встал, собрав окровавленные салфетки и инструменты в чёрный пакет.

– Не напрягайте руку часа два. Швы рассосутся сами. Пуля была… с подарком. Аконит. Но у вас регенерация хорошая, затянется быстро. Если не будете напрягать.

Последнее слово он произнёс с особым ударением, бросив многозначительный взгляд сначала на Бранда, потом на меня, и вышел, оставив нас в тягостной, но уже своей тишине.

Бранд не отреагировал на предупреждение. Он глубоко вздохнул, и его свободная рука с перевязанным плечом потянулась ко мне. Он обхватил меня за плечи, грубо, почти по-медвежьи, и притянул к себе. Я вписалась в пространство между его боком и подлокотником кресла. Он прижал меня к себе, и его лицо уткнулось в мои волосы. Глубокий, дрожащий вдох.