Чтение онлайн

Для меня это было довольно круто, как будто крестиком пометили место, понимаете? И как ребенок, который обожал «Пиратов Карибского моря», я подумал, что этим забавным фактом было бы здорово поделиться со своими сверстниками.

Но они не увидели в этой метке зарытых сокровищ или даже двадцать четвертую букву алфавита.

Они увидели перевернутый крест.

Антихрист.

Метка зверя.

Наша учительница из воскресной школы пыталась утихомирить шепот детей и шутки, которые они отпускали, но ущерб был нанесен. После того урока дети побежали к своим родителям и рассказали им все о моем родимом пятне.

Оно росло, росло, росло, пока не превратилось в монстра, которым является сегодня. Пока я не превратился в монстра, которым являюсь сегодня.

Начиная с простой окраски на коже, заканчивая тем, что моя мама молилась не тому божеству. Они говорили об этом, как о каком-то предании или жуткой истории, рассказанной около походного костра.

Поэтому, когда я поддался хаосу и стал именно таким, каким они хотели, все они вели себя так, будто предвидели это. Я был помечен дьяволом; имело смысл только то, что я действовал, как он.

Как и у моих друзей, в моей жизни наступил момент, когда я перестал пытаться быть кем-то, кроме их слухов. Я поддался репутации и превратился в нечто гораздо худшее, чем они могли себе представить.

Я не просто стал дьявольским сыном. Нет, я отказался кланяться кому бы то ни было в ноги. Больше нет.

Они хотели этого, верно? Они хотели разрушить то, что осталось от безнадежного мальчика, и превратить его в монстра, которого они могли бы ненавидеть.

Они хотели зла, и я стал его королем.

Правителем всего этого.

Я превратился в самого Люцифера.

Я извергаю адский огонь и живу во грехе.

– Смени гребаную музыку, братан. Это хуже, чем скримо51 Алистера, – жалуюсь я, сжимая деревянную спинку стула, на котором сижу верхом. Мои короткие ногти впиваются в обивку.

Тэтчер усиливает давление на мою спину. Он наносит резкие порезы. От лютой боли у меня стучат зубы. Она пронзительная, и я чувствую, как моя кожа раскрывается, а кровь стекает вниз. Странно, насколько это теплое ощущение.

– Мой подвал. Мои правила. Моя музыка, – заявляет он.

Я дышу через нос, закрыв глаза. Прилив экстаза от применяемых пыток заставляет меня дрожать от удовлетворения, достигая, наконец, высшей точки наказания.

Каждый новый порез – это плата. Возмещение вытекает из разорванной кожи в виде крови. Все сдерживаемые сожаления и осуждения покидают меня. Давление моей жизни, чувство вины, мои неудачи, Сэйдж. Все это струится по моему позвоночнику и покидает мое тело.

Я думал годами, чтобы сделать это с собой.

Разрезание. Селфхарм52. Как бы, блядь, психотерапевт ни называл это.

Я мог это сделать сам с собой, провести лезвием бритвы по бедрам или запястьям. Но я знал, Тэтчеру необходимо резать. С моей стороны было бы эгоистично оставить это себе. Импульс, питающий мою душу, вынуждающий сжигать вещи, тот же, что протекает внутри него. Вместо необходимости огня, ему нужно наблюдать за кровавым цветом.

Ему необходимо включить его классическую музыкальную чушь в его подвале американского психопата53, где пахнет больницей и резней. Так зачем мне делать это самостоятельно, когда я могу поручить это Тэтчу?

У всех нас разные мотивы, почему нам нужны эти вещи, чтобы справляться с собственными жизнями.

Это не касается осознания причины или даже понимания ее. Это не про что-то из этого. Это про то, чтобы быть друг за друга. Быть тем, в ком каждый из нас нуждается, чтобы выжить. Мы дали негласную клятву, когда были детьми. Что не имеет значения, насколько далек и мрачен будет наш путь, если одному из нас что-то понадобится, мы всегда будем рядом. Мы станем всем для каждого из нас любой ценой.

Остальному миру срать на нас. Нас выбросили, как мусор. Забыли. Оставили разлагаться и гнить.

Все, что у нас есть, – это мы сами, и этого всегда будет достаточно.

– Хорошо, это десятый, – говорит он, поднимая лезвие от моего тела. Я слышу, как он отодвигается от меня на своем стуле на колесах.

– Еще два.

– Мне придется опуститься ниже. Те, что выше, все еще не затянулись после нашего последнего сеанса.

– Тогда спустись ниже. Просто дай мне больше.

Я делал это в меньшем масштабе с тех пор, как начал спарринговать с Алистером. Подвергая себя агонии и мучениям, я продолжаю это делать. Но в прошлом году мне было жизненно важно иметь больше.

Я пришел к Тэтчеру в тот день, после Сэйдж, после того, как по глупости поставил себя в положение, в котором никогда не должен был оказаться, пытаясь дисциплинировать себя, чтобы никогда больше не доверять кому-то подобному.

Удары Алистера не дали бы мне того, что мне требовалось. Они были поверхностными, прямо как у моего отца. Они лишь оставляли внешние повреждения. Я ничего этим не высвобождал, а мне нужно было убедиться, что я выпустил все.

Мое тело было в отчаянии. Мне необходимо было полностью очистить свою кровь от Сэйдж Донахью, и он был подходящим человеком для этой работы. Я знаю Тэтчера, и я знаю, на что он способен.

Он способен проникнуть в мое тело и извлечь ее. Он опытный хирург, использующий скальпели для удаления вируса, который поразил всю мою систему, и с каждым сеансом он извлекает ее все больше и больше.

Но она чертова опухоль. Каждый раз, когда он вырывает из меня ее кусок, она вырастает в десять раз больше.

– Мне всегда было любопытно, почему ты появился у моей двери в тот день, Ван Дорен, – внезапно говорит он, проводя еще одну широкую линию на другой половине моей спины. – И я полагаю, теперь у меня есть веская теория. Хочешь, я поделюсь? Или ты хочешь сам рассказать мне все?

Я слегка поворачиваю голову, оглядываясь через плечо.

– Я не пришел сюда, чтобы поболтать, Тэтчер. Не об этом. Таково правило – никаких вопросов.

– О, это не вопрос. Это утверждение, – музыка сменяется другой мелодией фортепиано, более хмурой и мрачной. – Я лишь предоставляю тебе шанс признаться в этом в первую очередь самому себе.

– К чему ты клонишь, мужик?

– Что ж, – начинает он, попадая в особенно чувствительную точку и заставляя меня шипеть от дискомфорта, – в этом никогда не было смысла. Не было ничего, что довело бы тебя до крайности. Ты довольствовался тем, что был боксерской грушей Алистера и своего отца. Что стало гвоздем в крышку гроба, который привел тебя ко мне? К этому?