Чтение онлайн

Вкус клубничной водки и предательство.

Я опускаю голову вниз на сложенные перед собой руки, уставившись на бетонный пол.

Мою последнюю надежду в человечество подожгли пара неоново-голубых глаз и прелестный ядовитый ротик.

– Что-то не сходилось. До прошлой ночи.

Мое тело застывает, становясь твердым. Не может быть, чтобы он заметил. Он не мог этого сделать.

Я слышу, как за моей спиной он бросает скальпель в лоток с лязгом о металл. С разрезанием покончено, и теперь начинается уборка. Звук рвущейся бумаги отдается эхом, когда он готовится перевязать меня.

– Любимица Сэйдж Донахью, – замечает он внимательно, всегда такой самодовольный, особенно когда знает, что он в чем-то прав. – Как долго ты планировал скрывать ее от нас?

Я бледнею, и не только от потери крови.

Он проводит влажной тканью по моей спине, заставляя меня втягивать воздух сквозь зубы. Я слегка выгибаю спину и запрокидываю голову, пока он протирает меня спиртом, промывая порез.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – я отвечаю хладнокровно, слегка качая головой, надеясь, что мое спокойствие собьет его с толку.

– Не оскорбляй мой интеллект или мои инстинкты, Рук. Я видел, как ты смотрел на нее, когда она появилась на утесе. Она бы продолжала упрашивать нас, не обращая внимания на свою гордость или наше возражение. Но как только ты что-то сказал, она перестала. Я знаю, как выглядит человек, когда сломлен, и твои простые слова разрушили ее.

Тэтчер знает человеческий организм и его реакции лучше, чем большинство людей. Он знает каждое название артерии и вены, пронизывающие все ваши конечности, органы и их функции, но он также единственный человек, который разбирается в этом только на химическом уровне.

Он наблюдателен, и нет ничего, что бы он упустил. Он улавливает язык тела, смену интонации, насколько определенные манеры отличаются между людьми. Он наблюдает и может повторить это почти безупречно, но это не подлинно.

Он может подделать это. Он даже может заставить других поверить в это.

Однако реальность такова, что Тэтчер не обладает эмпатией.

Очевидно, эта часть его мозга не получила навыки, потому что он абсолютно ничего не чувствует. Ничего не понимает в эмоциях от сердца, в эмоциях в целом. Ему не с кем это сравнивать.

Так что, хоть он и может фонтанировать часами напролет о том, как работает дыхательная система в мельчайших деталях, он никогда не поймет, каково это, когда ты дышишь ради другого человека. Никогда не сможет понять, просто насколько сильны предательство и разбитое сердце.

Вот поэтому, да, я думаю, он ценил Роуз как человека, так же, как и нас. Он связан верностью и только этим. Он самый трезвомыслящий в этой ситуации, потому что у него нет эмоциональной привязанности. Это просто деловая сделка. Роуз забрали, и он собирается сделать все, что ему нужно, чтобы заменить этот актив или, как минимум, восполнить его пробел.

Так что он самый последний человек, с которым я хотел бы вести этот разговор. И все же, каким-то образом я знал, что это будет он.

– Итак, я спрошу тебя еще раз, и только лишь раз, Ван Дорен, – предупреждает он, тон равнодушен и отстранен. – Какое отношение к этому имеет Сэйдж? За что ты наказываешь себя на этот раз?

– Нахуй это, мужик, – я рывком отстраняюсь от него, вскакиваю со стула и опрокидываю его вперед. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, и я не подписывался на твою психотрепную чепуху.

Я хватаю свою футболку, лежащую на блестящем стальном столе в центре комнаты, натягиваю ее на плечи, вынуждая повязку натягиваться на моей коже, порезы под ней пульсируют приглушенной болью.

– Если она станет для нас проблемой, если она подвергнет нас риску из-за того, что мы делаем, – если она твоя проблема, – тогда это мое дело. Я не позволю тебе все испортить, потому что ты не можешь держать свои импульсивные гормоны под контролем.

Я поворачиваюсь, подходя к нему вплотную, но он едва моргает, расправляя белые рукава рубашки по рукам. Так технично, так аккуратно, что на нем нет ни капли крови.

– Не смей, блядь, лезть туда, претенциозный ублюдок, – огрызаюсь я. – Я бы никогда не сделал ничего, что подвергло бы всех вас риску. Она ничто, и всегда была ничем.

Кислота разъедает мои внутренности, мое тело называет меня лжецом. Лгу тому, кого называю другом, одному из моих самых близких друзей.

Я хочу в это верить — что она ничто. Черт возьми, я бы отдал что угодно, чтобы она была ничем.

Но она все еще живет внутри меня, как паразит, питаясь мной.

Спокойствие в его движениях практически раздражает меня еще больше. То, как он лениво поднимает свой взгляд на меня, устанавливая прямой контакт.

– Я не говорю, что ты бы так поступил, Рук, – он делает паузу. – Не намеренно.

– Что это должно значить?

– Это значит, что ты импульсивен. Ты действуешь поспешно, и тобой движут твои желания. Я доверяю тебе. Я не доверяю твоим эмоциям.

Я провожу языком по зубам, саркастически кивая.

– Иди съешь еще один словарь, гребаный хер, – ворчу я. – Мне не нужно быть роботом, для того чтобы контролировать ситуацию.

С меня хватит этого разговора. С меня хватит этих сеансов.

Отойдя в сторону, я разворачиваюсь, направляясь к лестнице, ведущей в верхнюю часть дома, где все тепло и по-домашнему, в отличие от того, что находится под ней, – этого холодного, безэмоционального места, в котором обитает Тэтчер.

– Если я понял, пройдет совсем немного, прежде чем поймут остальные. Не позволяй им, нам, узнать об этом от кого-то другого, Рук. Если у нас нет доверия, то у нас ничего нет, – говорит он мне вдогонку, заставляя меня остановиться на вершине лестницы.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы посмотреть через плечо на хорошо сложенного мужчину, стоящего у подножия.

– Тэтчер, почему блядь тебя это волнует? – спрашиваю я. — Давай будем честны – тебя ничего не волнует. Для тебя это верность, вот и все. Так какого черта тебя волнуют я и мое личное дерьмо?

Я не единственный, у кого есть секреты, и меня тошнит от того, что он ведет себя так, будто это не так. У Алистера они есть, у Сайласа, и у Тэтча тоже. У него, возможно, их больше, чем у любого из нас. Один раз за все время нашей дружбы он открылся и рассказал нам о своем отце.

О том, что он увидел, что выяснил, будучи маленьким ребенком.