Чтение онлайн

Патронат в Западно-Русской Церкви получил осо­бенно широкое и свободное развитие. Он принад­лежал не только отдельным лицам, но и городским общинам, которые группировались в церковные братства.

Появление в Литве братств относится к началу XV в. Целью их было скрепление союза православных, но в начале своего появления они не носили чисто церков­ного характера. По своему составу братства вначале были близки к цехам. Так, братство, основанное в Вильне в половине XV в. и называемое кушнерским, было открыто кушнерами (меховщиками, скорняками). В конце XV в. к нему примкнули еще четыре братства: панское, или городское, купецкое, кожемяцкое и Росское (Росса — предместье г. Вильны), — и все эти братства в конце XVI в. составили Виленское Свято-Троицкое братство, носившее уже чисто церковный характер. На этом примере мы видим, как постепенно обе формы жизни — гражданская и религиозная — сливаются в братствах в одну фор­му, что, само собой разумеется, должно было расши­рить круг их деятельности и усилить их значение. В конце XVI в. к братствам примыкают литовско-русские православные вельможи и дворяне, истин­ные вожди литовско-русского народа. Таким обра­зом, братства служили сближению всех сословий православного литовско-русского народа как среднее звено, близкое, с одной стороны, к аристократии, а с другой — к мещанству и крестьянству. Такое сбли­жение имело для православно-русского дела громад­ное значение, в особенности в те времена, когда рус­ская аристократия заражалась культурой, идеями и образом жизни польских магнатов, отрывалась от русского народа и его гражданских и религиозных стремлений.

Братства налагали на себя точные и определенные обязанности по отношению к своим церквам: устанав­ливали денежные взносы для общего дела, обязыва­ли своих членов посещать церковные службы и брат­ские совещания, заботились о духовенстве, о бедных, устраивали богадельни, школы, издавали в защиту православия книги, подкрепляли дух православных своими посланиями и примером. В дальнейшем не­которые из братств приобрели сильное влияние на церковные дела: принимали участие в выборе епис­копов и митрополитов, следили за употреблением и целостью церковных имуществ и церковным управ­лением, протестовали против злоупотреблений епис­копов и вообще духовных лиц, защищали интересы Церкви перед правительством, а главное, издаваемы­ми сочинениями доказывали истину православия и ложь унии, указывали на опасности, угрожающие православию, и средства для спасения. Таковыми были братства: Львовское в Галиции, Виленское в Литве и Богоявленское в Киеве. С течением времени православные церковные братства приобрели такое значение в Польско-Литовском государстве, что коро­ли считали их как бы представителями всего русско­го народа в Западной Руси и приглашали представи­телей братств на сеймы по делам русского населения. Некоторые из братств, получив право патриарших ставропигий, были освобождены от власти митропо­лита и епископов, зависели только от Константино­польского Патриарха и имели право сноситься прямо с Патриархом. Таким образом, братства приносили неисчислимую пользу Западно-Русской Церкви, но чрезмерное усиление власти братств и излишнее вмешательство их в церковные дела, ущемляя епис­копскую власть, тяготили епископов и лиц духовных, и у некоторых епископов явилось стремление отде­латься от нежеланной опеки, что вызвало их на борь­бу с братствами, а впоследствии даже побудило к пе­реходу в унию. Несмотря, однако, на эти печальные явления, история православных братств в Литве со­ставляет одну из светлых страниц в летописях той тяжелой, упорной борьбы, которую вели лучшие православно-русские люди, объединившиеся в церков­ные братства, с надвигающимся на них латинством и предшественницей его — унией, служившей для православных лишь переходной ступенью из право­славия в латинство.

Правление короля Стефана Батория ознаменова­лось для православных западнорусов сильным по­кровительством короля иезуитам и введением в Польско-Литовском государстве григорианского ка­лендаря, что, конечно, не могло не отразиться на положении Западно-Русской Церкви в Литве во вред последней. Появившись в Литве одновременно с провозглашением на Люблинском сейме в 1569 г. соединения Литвы с Польшей в одно государство, иезуиты стали внушать королям и польскому пра­вительству ту мысль, что полное политическое сли­яние католической Польши с Литвой, населенной исключительно православно-русским народом, мо­жет наступить только при слиянии Западно-Русской Церкви с Латинской, т.е. через ее унию с Римом. Так как этого слияния литовско-польские короли очень желали, внушенная иезуитами идея была охотно ими принята, и Стефан Баторий сразу начал покро­вительствовать иезуитам, ревностно принявшимся за насаждение в Литве латинства. Окружив себя иезуитами, Баторий стал послушным их орудием и после взятия Полоцка основал в нем иезуитскую коллегию, передал им во владение 8 церквей и 7 мо­настырей г. Полоцка со всеми принадлежащими мо­настырям имениями, оставив для православных только одну церковь. Конечно, такое действие Батория было вопиющей несправедливостью, так как почти все жители Полоцка были православные. Совершая передачу иезуитам православных святынь, Баторий заявил в данной им грамоте, что поступает он так с той целью, чтобы иезуиты основали в Полоцке семина­рию для воспитания юношества, распространяли в схизматических странах католичество, устроили ла­тинские приходы и таким образом искореняли пра­вославие. Можно себе представить, в каком положе­нии очутилась бы Западно-Русская Церковь при таком враждебном отношении короля к православ­ным, если бы власть его не была ограничена сей­мом, а православные не имели могучих покровите­лей и защитников в лице русских магнатов и церковных братств.

Особенную ревность в деле защиты православия в Литве проявили при Баторий бежавший из Москвы от гнева царя Иоанна Грозного князь Андрей Курбс­кий и князь Константин Константинович Острожский. Князь Курбский поддерживал православие не только своим влиянием на короля и материальны­ми средствами, но и своими богословскими трудами. Он приобрел себе все творения Златоуста, Григория Богослова, Василия Великого, Кирилла Александрий­ского, Иоанна Дамаскина и церковную историю Никифора Каллиста в латинском переводе и переводил с латинского некоторые беседы и отрывки из этих тво­рений, которые считал наиболее нужными для об­личения иезуитов, особенно где говорилось об исхождении Св. Духа, чистилище и тому подобных латинских заблуждениях. Эти переводы он рассылал для чтения и поучения своим знакомым. Он же целиком перевел две книги Иоанна Дамаскина: «Богословие» и «Диа­лектику», — книги, необходимые для православных в их борьбе с латинством. Мало того, Курбский сам лично писал сочинения в защиту православия, вел деятельную переписку с православными панами и влиятельными горожанами, членами братств, предо­стерегая их от увлечения протестантством и латин­ством и убеждая тщательно изучить Священное Пи­сание и творения св. отцов Церкви, дабы быть во всеоружии в борьбе с иноверием.

Но особенно благодарную память за свою привер­женность и защиту православия заслужил у наро­да князь К.К. Острожский. Сознавая, что с просве­щенными иезуитами, захватившими в свои руки образование и воспитание юношества в Литве, мож­но успешно бороться только распространением сре­ди русского народа просвещения, князь Острожс­кий открыл у себя в Остроге около 1580 г. высшую школу. Это была самая древняя высшая школа в Западной Руси, ставшая с открытыми впоследствии школами во Львове и Вильне рассадником духов­ного просвещения, так необходимого в те времена, когда Западно-Русской Церкви предстояла тяжелая борьба с надвигающимся на нее латинством. До сих пор у православных в западно-русских областях, кроме ограниченного числа начальных школ при церквах, высших школ не было. Чтобы получить высшее или среднее образование, русским людям надобно было или поступать в иезуитские школы, или ехать за границу. Сколько вреда приносило это православию — понятно. В школе Острожского, кроме славянского языка, обучали греческому и ла­тинскому. В ней же преподавались: богословие, фи­лософия, риторика, поэзия, история, медицина и ес­тественные науки. По количеству предметов и обширности их преподавания, а также по составу профессоров, Острожская школа превосходила Виленскую иезуитскую академию и носила характер высшей школы. Первым ректором Острожской школы поставлен был ученый муж, уважаемый русскими Герасим Смотрицкий, для обеспечения которого Острожский назначил достаточное жало­ванье и подарил два села. В помощь Смотрицкому приглашен был князем из Греции известный Ки­рилл Лукарис, сделавшийся потом Константино­польским Патриархом. Таким образом, для западнорусов в первый раз открылась возможность получать научное образование в своих школах, и притом в православно-русском духе, без опасения увлечься в какое-либо иноверие. При школе Ост­рожский основал типографию, снабжавшую церк­ви богослужебными и учительными книгами. Но самым важным памятником ревности князя Ост­рожского к вере осталась так называемая Острожс­кая Библия, изданная в 1580—1581 гг. Это была первая печатная Библия, изданная на Руси и послу­жившая основой для дальнейших ее изданий. Пе­чатанием ее занялся первый московский печатник Иван Федоров, перешедший к Острожскому из Заблудовской типографии после смерти графа Ходкевича. Издание этой Библии стоило Острожскому многих материальных затрат и забот, так как для ее издания необходимо было разыскивать правиль­ные списки Библии, которых на Руси не было. Вот что говорится в предисловии к этой Библии от лица князя: «Я принужден был напечатать сию Библию вследствие печального положения Православной Церкви. Церковь эту враги терзают и попирают но­гами, и никто не в силах противостоять им по недо­статку духовного оружия — Слова Божия». Вслед за Библией издан был целый ряд ученых сочине­ний, как переводных, так и оригинальных, которы­ми была так бедна Западно-Русская Церковь и рус­ский народ. Из типографии этой вышли следующие сочинения: 1) «О единой истинной и Православной вере» — книга, направленная против сочинения иезуита Скарги под тем же названием; 2) «Испове­дание об исхождении Св. Духа»; 3) «О постниче­стве»; 4) «Маргарит св. Иоанна Златоустого» и мно­го других.

Острожский, подобно Курбскому, вел деятель­ную переписку с панами, материально поддержи­вал братства и, имея у короля большой вес, высту­пал перед ним в защиту попираемых латинянами прав Православной Церкви.

В 1582 г., 13 февраля, папа Григорий XIII обна­родовал буллу о введении нового календаря, известного теперь под именем григорианского, и Стефан Баторий вскоре после этого издал указ, ко­торым повелевал, чтобы новый календарь был принят в его королевстве не только католиками, но и православными. Иезуиты и ревнители ла­тинства поняли, что если православные примут новый календарь и станут праздновать свою Пас­ху и другие праздники с католиками, то это по­служит к религиозному сближению тех и других, а впоследствии и к согласию православных на не­которые другие отступления от указаний Православ­ной Церкви, и стали вести свою работу к принудитель­ному принятию нового календаря православными. Но православные, понимая, что вопрос о введении григо­рианского календаря касается их церковного обряда и веры и не может быть разрешен королем без согла­сия Вселенского Патриарха, не соглашались под­чиниться указу короля, и между ними начались волнения. Князь К.К. Острожский поспешил на­писать об этом Константинопольскому Патриар­ху Иеремии и просил его наставлений. Иеремия вместе с Александрийским Патриархом Сильве­стром ответили ему, что новый календарь нару­шает постановление Первого Вселенского Собо­ра о праздновании Пасхи, что этот календарь представляет новое отступление папы от поста­новлений Вселенской Церкви, основан он на да­леко неточных астрономических вычислениях, и посему убеждал князя и всех православных не принимать нового календаря. О том же Патриарх писал и Киевскому митрополиту и всем подчи­ненным ему епископам.

Несмотря, однако, на эти грамоты Патриарха, православных хотели силой принудить к приня­тию нового календаря. Иезуиты и католическое духовенство врывались в православные храмы и палками выгоняли оттуда священников и народ, когда те собирались на богослужение в празднич­ные дни по старому календарю, как это случилось, например, в г. Львове в праздник Рождества Хрис­това. Православные негодовали и обращались с жалобой к королю. Стефан Баторий, опасаясь се­рьезных возмущений православного народа, вы­нужден был несколькими грамотами отменить свой указ о новом календаре. В одной из этих гра­мот он писал, что принял в своих владениях но­вый календарь только для лучшего порядка дел, а вовсе не для того, чтобы делать людям греческой веры какое-либо насилие в богослужении и обря­дах, в правах и вольностях, но чтобы на будущее время тверже и надежнее мог быть сохраняем мир между разноверцами. «Мы, — писал далее ко­роль, — вознамерились дать, позволить и утвер­дить людям греческой веры, обитающим в Вели­ком Княжестве Литовском, полную власть и свободу спокойно содержать все уставы и обряды греческого богослужения, по порядку и расписа­нию старого календаря,... и пока между папой и греческими Патриархами окончательно не будет решен спор об употреблении календаря, ни мы, ни наши урядники не будем принуждать сохра­няющих греческие обряды к принятию нового ка­лендаря». Несмотря на эти грамоты, выраженная в них воля короля не исполнялась до самой его смерти, и латиняне по-прежнему принуждали православных праздновать по новому календарю. В особенности в этом деле усердствовали польские паны, принуждая своих православных крестьян работать в праздничные дни по календарю Право­славной Церкви.

Вообще время правления короля Стефана Батория, явно покровительствовавшего иезуитам и ла­тинянам во вред православным, следует опреде­лить как время постоянной борьбы православных с латинянами — борьбы, достигшей небывалого до сих пор активного напряжения. Несмотря на все стеснения, чинимые православным иезуитами, православные не пали духом и стали противодей­ствовать латинянам не одним только пассивным сопротивлением, не одними протестами перед властями и жалобами королю, но и теми же ору­диями, какие употреблялись самими же латиня­нами: их школам противопоставляли свои школы, их братствам— свои братства, их сочинениям — свои сочинения; даже в спорах о календаре право­славные на чинимые им притеснения отвечали, где могли, теми же притеснениями. Прискорбно только то, что в этой борьбе, касавшейся непосред­ственно веры и Церкви, не принимали почти ни­какого участия западно-русские архипастыри. Но этому удивляться не следует. Стефан Баторий с умыслом раздавал епископские кафедры самым неподходящим лицам, жаждавшим только нажи­вы от Церкви и готовым во всякое время изменить ей. И если эти пастыри нередко вели своего рода борьбу за принадлежащие им права, то только из-за своих личных интересов, а не интересов Церк­ви, из-за своих прав имущественных и судебных. Такое индифферентное отношение владык к защи­те интересов Церкви ничего доброго не предвеща­ло, что сказалось впоследствии при преемнике Батория, короле Сигизмунде III.

Мысль о церковной унии православных западно-русов с латинской Церковью, давно занимавшая Пап Римских и латинское духовенство, стала при содействии иезуитов мало-помалу осуществляться. Иезуиты, пропагандируя в Литве почти 20 лет идею унии, своими проповедями, диспутами с православ­ными, своими школами и особенно своими сочи­нениями успели достаточно ознакомить православ­ных людей с понятиями о подготавливающейся унии. Действуя указанными путями, они многих православных поколебали в вере, иных склонили к латинству, других предрасположили к унии льстивыми обещаниями, а самое главное — успе­ли приобрести настолько сильное влияние на сво­его питомца и ставленника короля Сигизмунда III и его правительство, что тот под их руководством готов был употребить все меры, лишь бы насадить унию в своем государстве. Оставалось только подыс­кать среди православных епископов таких лиц, которые согласились бы действовать по их указке. И это им вскоре удалось.

Подготовке унии в сильной мере содействова­ло тогдашнее положение Западно-Русской Церк­ви, далеко не соответствующее каноническим ус­тавам. В среде духовенства немало было лиц, не имевших права занимать высшие церковные дол­жности. Сам Киевский митрополит Онисифор Де­вочка был двоеженец, ибо до рукоположения сво­его в духовный сан был вдовцом после смерти второй жены, и посему не мог быть лицом духов­ным. К тому же он оказался весьма небрежным пастырем и слабым защитником своего духовно­го стада, как это видно из письма галицко-русских дворян, посланного ему в 1585 г. из Варшавы. «Хотя Вашу милость старшим своим имеем, — писали Онисифору дворяне, — однако Ваша ми­лость не заботился о том, чтобы словесных овец своих от губительных волков оборонять. Во вре­мя пастырства Вашей милости довольно всего злого в нашем законе осталось: насилие святыни, замыкание Святых Таин, запечатание церквей, запрещения звонить, выволакивание от престола и от церквей Божиих попов, и, как будто бы зло­деев, сажают их в тюрьмы, а мирским людям зап­рещают в церквах Божиих молиться... Но этого мало: рубят кресты святые, захватывают колоко­ла в замок (крепость), отдают их в распоряжение жидам, и еще, Ваша милость, листы свои откры­тые против церквей Божиих жидам на помогу даешь... Но что еще хуже, Ваша милость, постав­ляешь одних епископов без свидетелей и без нас, братии своей, что и правила запрещают, вслед­ствие чего негодные люди становятся епископа­ми» и проч.

В 1588 г. проездом в Москву Литву посетил Кон­стантинопольский Патриарх Иеремия. Князь К.К. Острожский обратился к нему с просьбой при­вести в порядок Западно-Русскую Церковь. Поэтому Иеремия на обратном пути снова заехал в Литву (1589). Здесь его приняли весьма торжественно и ра­душно, и только вступивший тогда на престол при помощи иезуитов король Сигизмунд III (1587—1632) по просьбе князя Острожского дал Патриарху окруж­ную грамоту, которой подчинил ему всех духовных лиц и дела Западно-Русской Церкви. Патриарх сме­стил всех двоеженцев и троеженцев с занимаемых ими церковных мест, установил на будущее время порядок замещения архиерейских кафедр монаха­ми и предоставил большую силу братствам. В чис­ле смещенных были Киевский митрополит Онисифор Девочка и Супрасльский архимандрит Тимофей Злоба, обвиненный в тяжких преступлениях. На место Онисифора был избран Минский архиманд­рит Михаил Рагоза. Патриарх по настоянию короля Сигизмунда III посвятил его, но, не доверяя ему, на­значил своим экзархом, т.е. наместником, успевше­го понравиться ему Луцкого епископа Кирилла Терлецкого, которому предоставил право надзора и суда над западно-русским духовенством. Митрополит, ко­нечно, был этим очень огорчен и явно высказывал свое недовольство. В числе недовольных были так­же епископы Холмский Дионисий и Пинский Леон­тий, которые явились защитниками запрещенных Патриархом двоеженцев и троеженцев священников. Не угодил Патриарх и Кириллу Терлецкому, так как принимал на него жалобы, а перед отъездом в Гре­цию издал неприятное для него распоряжение, что­бы митрополит созвал духовный Собор для устра­нения всяких непорядков в Церкви и для суда над недостойными иерархами, в числе которых оказал­ся и Терлецкий, обвинявшийся в тяжких преступ­лениях. Но особенно был настроен против Патриар­ха Львовский епископ Гедеон Балабан, так как Львовское братство, с которым он давно находился во враждебных отношениях, было признано Патри­архом вполне независимым от епископа. Не только Гедеон, но и все епископы недовольны были неко­торой зависимостью от Патриарха и расширением прав братств. «Как, — говорили они, — какой-нибудь сходке ремесленников, седельников, кожевников, неучам в вере дать право составлять приговоры о де­лах Церкви?»