Чтение онлайн

Представление об аграрных отношениях тех времен (особенно с начала XXVI в. до н. э.) дают тысячи документов юридического характера, обнаруженных не только на юге Месопотамии — в Нгирсу, Шуруппаке и Адабе, но и на севере — в Дильбате, Кише, Сиппаре, а также за пределами Месопотамии, в устье реки Дияла. Анализ текстов, имеющих отношение к XXVI–XXII вв. до н. э., приводит к следующим выводам: хозяйство шумерских городов-государств, картины которого столь ярко представлены на культовой вазе из Ура, развивалось в рамках двух форм собственности — государственной и общинной. Люди не осознавали этого разграничения. Всякое хозяйство в их понимании было «домом». Либо это был «дом» патриархальной семьи, домашнего коллектива, либо «дом» бога или царя — «большой дом», как его иногда называли.

В действительности между «домом» и «большим домом» существовала колоссальная разница. Задачей «дома» было обеспечить своим членам сносное существование, а также создать некий излишек продуктов, необходимый для нормального функционирования хозяйства. Экономика же «большого дома» носила общегосударственный характер. Его основная задача — обеспечить преемственность культа и прежде всего совместное потребление продуктов жертвоприношений богам. В «большой дом» поступали также различные дары богам от населения. Если вначале жертвоприношения и дары носили добровольный и спорадический характер, то по прошествии веков они превратились в регулярную дань. «Большой дом», кроме того, распоряжался излишками продукции, благодаря которым стал возможен регулярный межгосударственный обмен.

Первоначально храм («дом бога», «большой дом») не имел ни специального персонала для отправления культа, ни административного аппарата. В основе авторитета жрецов и царей лежало их происхождение из родов, сумевших уже в рамках родового строя возвыситься над основной массой общинников. К той же категории принадлежали «купцы», тамкары, снабжавшие общины необходимым сырьем.

Представители знатных родов сравнительно рано обособили свои хозяйства, исключив их из коллективной собственности общин. Подтверждением этому могут служить характерные для конца IV — начала III тысячелетия постоянные местные стычки, приводившие к тому, что военачальники приобретали новые земельные участки и расширяли свои хозяйства. Таким образом, первые шумерские правители и, конечно, высшие жрецы имели собственные хозяйства, которые были еще связаны с общиной, но уже не подчинялись законам коллективной собственности, представлявшей собой, очевидно, отнюдь не мелкие участки, а огромные поля, по нескольку десятков или даже сотен гектаров. Доказательством может служить, например, контракт конца XXVII в. до н. э. о продаже восьми земельных участков общей площадью около 900 га. В числе продавцов — владельцев этих участков назван «Энхегаль, царь Лагаша». Покупателем был жрец Лугалькигаль{33}. Этот пример, далеко не единичный, показывает, сколь велики были богатства, сосредоточившиеся в руках родовой аристократии городов-государств Шумера в III тысячелетии до н. э. Заметим, что ни в один из последующих периодов истории Месопотамии земельные владения аристократии не были так обширны, как в первой половине III тысячелетия до н. э. Это объясняется тем, что поместья родовой аристократии вырастали из «полей вождей», появившихся на последнем этапе существования первобытнообщинного строя. Начиная со II тысячелетия до н. э. крупные земельные владения образовывались за счет служебных наделов или пожалований царей. В том и другом случае их источником была государственная собственность.

Таким образом, с одной стороны, существовал «большой дом», управляемый в Лагаше жрецом, с другой — развивалось собственное хозяйство жреца и «дом царя», избранника богов, тесно связанного с храмом и культовой практикой. Такое положение давало широкую возможность для всякого рода злоупотреблений. Возможно, по этой причине собственность храма была поделена на три самостоятельные категории, о чем позволяют судить документы XXVI–XXV вв. до н. э. из храмового архива в Шуруппаке. Первую категорию составляла собственность бога, предназначавшаяся для нужд культа и содержания высших жрецов. Другая — так называемые «поля кормления» — использовалась для вознаграждения за службу храмового персонала. Третью категорию составляли поля, которые обрабатывались издольщиками, получавшими от храма рабочий скот, орудия и семена для посева. При подобной системе земледельцы оказались в полной зависимости от храма.

Разница между «домом» и «большим домом» выражалась не только в различии экономических целей, но и в том, что в них по-разному был организован сам трудовой процесс. Если в «доме» трудилась вся домовая община — хозяин, его семья и очень редко рабыни и их потомки (военнопленных в тот период убивали), то в производстве «большого дома» были заняты преимущественно люди зависимые, входившие в состав патриархальной общины, возглавлявшейся богом в лице жреца.

С социальной точки зрения этот коллектив был чрезвычайно неоднороден. В него входили не только свободные, отдавшие себя или отданные под покровительство храма общинники, но и рабы. Однако экономическое положение тех и других было одинаково: все они находились на содержании храма, лишь форма оплаты труда была различной{34}.

Все эти перемены способствовали упрочению царской власти и дальнейшему разрушению традиционного родового уклада внутри общины. В их основе лежало развитие государственной (храмовой) и частной собственности, преобразившее коллектив совладельцев, совместно владеющих общинной собственностью, в коллектив собственников земельных участков. Так родовая община преобразовалась в гражданскую.

Проблема частной собственности на землю в странах Ближнего Востока давно уже стала предметом оживленных дискуссий, особенно в связи с концепцией так называемого «азиатского способа производства».

«Земельная собственность, — по К. Марксу, — предполагает монополию известных лиц распоряжаться определенными участками земли как исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли. При таком предположении дело сводится к тому, чтобы выяснить экономическое значение, то есть использование этой монополии на основе капиталистического производства. Юридическая власть этих лиц, их власть пользоваться участками земли и злоупотреблять ими еще ничего не решает. Использование всецело зависит от экономических условий, не зависимых от воли этих лиц»{35}.

Площадь обрабатываемых земельных участков в странах древнего Востока зависела от ряда объективных экономических факторов: большой зависимости человека от природных и географических условий; относительно низкого уровня развития техники и низкой производительности труда; небольшой плотности населения и связанной с ней постоянной нехваткой рабочей силы; автаркии отдельных регионов; значительной зависимости личности от коллектива, особенно проявляющейся в аллювиальных районах, и т. п.

Таким образом, мы можем с полным основанием утверждать, что в тех условиях, о которых идет речь, частная собственность, полная и независимая, как при капитализме, не могла сформироваться. До середины II тысячелетия до н. э. она не могла существовать даже вне гражданского коллектива. Поэтому земледелец, как некогда совладелец общинной собственности, нес определенные повинности: участвовал в строительстве ирригационных сооружений, дорог, оборонительных сооружений, в военных походах; временами выплачивал налоги натурой, которые шли на нужды храмов и дворца.

Таковы были конкретные рамки, ограничивавшие возможность для земледельца свободно распоряжаться своей собственностью. Но эти ограничения обусловленные экономически, были необходимы для нормального функционирования общества.

О возникновении не позднее 3000 г. до н. э. частной земельной собственности и ее тесной связи с общиной говорят тысячи документов частной юридической практики. Это была, без сомнения, частная собственность, которую для тех экономических условий следует признать полной и независимой.

Характерно, что в это время появилась также мелкая собственность крестьян на землю — преимущественно небольшие участки, по площади редко превышавшие 6 га. Хозяйства этого типа, каждое из которых было самостоятельной экономической единицей, по-видимому, составляли экономическую основу гражданской общины. Их площадь соответствовала уровню сельскохозяйственной техники того времени и реальным производственным возможностям ее владельцев. Дробление общинных земель таило в себе серьезную опасность — оно грозило в будущем привести к пауперизации крестьян Крестьянские хозяйства были не только экономически несамостоятельны, но и слишком слабы, чтобы нормально функционировать, опираясь на кредит и местный рынок.

Вопреки существовавшему в старой историографии представлению о натуральном характере хозяйства древневосточных обществ, исследования последних лет показали, что почти во всех регионах Ближнего Востока существовал внутренний рынок, развивавшийся благодаря постоянным контактам между оседлым населением и пастушескими племенами и имевший форму простого обмена. Не было ни купцов, ни всеобщего эквивалента — просто одни продукты обменивались на другие. Рынок по преимуществу размещался за пределами оседлого поселения или города и функционировал, как правило, сезонно, например после уборки урожая, сезона охоты, в связи с культовыми праздниками и т. п.[16].