Чтение онлайн

Здесь речь идет не просто о литературных образцах, ведь даже прочитать письмо любви женщине, строго говоря, не полагалось. О том свидетельствует, в частности, негоциант Жан Майфер, в «Истории моей жизни» повествующий о своем браке с Мадлен Раво, заключенном в 1636 году. Он имел дерзость письменно обратиться к ней с любовными излияниями. «Она получила мое письмо, но спустя две недели после нашей свадьбы вернула его мне заклеенным — не распечатала, ни одним глазком не взглянула!»

В ту эпоху эпистолярное признание было в обычае даже тогда, когда о браке договаривались родители, а сами молодые люди в глаза друг друга не видели. Об этом легко догадаться по образчику, содержащему описание внешности отправителя! «Я сложен не лучшим образом, но зато у меня добрейшая в мире душа». В том же сборнике находим удивительный ответ юноши на признание девушки, которую он, судя по всему, не видел в лицо. «Я люблю вас, хоть с вами незнаком, и что бы изменилось, если бы я вас уже видел? Ваше письмо столь галантно, что я умираю от желания узнать, кто его автор». Звучит, конечно, абстрактно, однако здесь проявляется примечательная эволюция представлений. С одной стороны, молодой человек, по-видимому, отнюдь не шокирован тем, что незнакомка написала ему первая. С другой — в его ответном послании духовной красоте отдается главенствующая роль, сердечный жар признается чем-то более важным, чем телесные прелести.

Как бы то ни было, в XVII веке любовное послание становится куда вольнее. В первую очередь тому поспособствовали доброхотные сообщники. Так, Катрин Мердрак, когда ее отец отверг сватовство господина де Ла Гетта, заручилась помощью некой вдовы, которая получала от ее возлюбленного письма и передавала их ей в собственные руки. Да и влюбленные перестали бояться вспышек страсти, выражения ее буйной природной силы. Отныне более не имели успеха вычурные послания во вкусе века минувшего, все эти фальшивые жеманные фразы, что попросту брались из письмовников. Они говорили о любви хладнокровной, той, что выбирает слова и оттачивает формулировки своих излияний. Ныне поклонник должен, напротив, уверять: «Никто никогда не любил так, как я люблю вас, я не сумел бы выразить это иначе, чем обычным языком». В противном случае он получил бы в ответ: «Страсти столь бурные, как любовь, всегда несут с собой некое смятение, так что мне в этом деле мудрено поверить мужчине, который так красно говорит», — читаем в «Письмовнике для влюбленных».

В эпоху, когда высший придворный свет и парижские салоны утопали в излишествах галантной вычурности, простота служила не только знаком подлинной страсти. Она — еще и удел буржуа, любовь которых хоть и внушает презрение знатным щеголям, зато не так манерна, слывет чистосердечной. «Поверьте, сударь, любовь буржуа имеет большие преимущества. В ней почитай что непременно находишь природу во всей ее простоте, вот уж чего не сыщешь в большом свете», — учит нас тот же «Письмовник».

Не следует, однако, считать, будто нежная записочка не имела своих отрицательных сторон. Ведь в глазах женщины, которую берут приступом, письменное признание — доказательство робости поклонника. Госпоже д’Олонн, как пишет Бюсси-Рабютен, даме отнюдь не угрюмого нрава, довелось испробовать два разных способа сближения. Мсье де Бёврон дерзко взялся за дело: едва оставшись с ней наедине, тотчас же объяснился, захватив ее врасплох. Герцог де Кандаль, «питавший ко всем женщинам почтение, причем несколько стыдливое», предпочел написать ей. Тот же путь избрал Паже, хотя «был вхож к ней достаточно свободно, чтобы заговорить, если бы только осмелился, но ему не хватило храбрости завести речь, которая, будучи принята неблагосклонно, могла бы повлечь за собой неприятные последствия». Поэтому он прислал письмо, где со всей прямотой сообщал, что любит ее, и предлагал ей две тысячи пистолей.

Надобно принять в расчет и другую опасность: «что написано пером, того не вырубишь топором». Разумеется, амуры — дело отчасти публичное, это классика. Но сие еще не означает, что для кого-либо желательно, чтобы его любовные послания свободно циркулировали среди парижского избранного общества. У Бюсси-Рабютена подобные ситуации нередки. Нескромные свидетельства этого рода пускали гулять по салонам или в дружеском кругу, чтобы похвастаться победой либо отомстить за отказ. Сочинять женские письма самому, чтобы потом заявить, что получил их от друга, который ими похвалялся, — недурной способ поссорить любовников… и занять место недотепы, который якобы разбрасывает свои компрометирующие записочки где ни попадя. Бомарше в «Севильском цирюльнике» вдохновляется подобным сюжетом, а Ретиф де Ла Бретонн подобным манером убрал с дороги неосторожного любовника Виктории Версаль. Маркиза де Мертей в «Опасных связях» придерживается «осторожного правила», посылая письмо, обязательно менять почерк. По свидетельству Шамфора, рекомендовалось при разрыве требовать свои письма обратно. Опасения такого рода оставались неизменными и в XIX веке: запрещая юной девушке переписку с молодым человеком, ссылались именно на эти соображения.

И наконец, привлекательность этих посланий, которые часто списывали с опубликованных образцов, была безнадежно подорвана из-за их банальности. Эти письмовники, переделки более древних пособий, в основном стали подспорьем для чиновников невысокого разбора. Так, в 1745–1746 годах некто Думерг, регент школ аббатства Кон-Минервуа, строчил пламенные письма, безусловно почерпнутые из книги, Франсуазе, дочке каркас-сонского буржуа. Поскольку отец девушки умер, с просьбой о женитьбе он обратился к ее братьям, однако переговоры затянулись, сторонам никак не удавалось сойтись во мнениях насчет приданого. Тем паче что на горизонте маячила партия повыгоднее. Думерг прям и четок: начинает с просьбы к братьям дать ему решительный ответ, предупреждая их, что готов сговориться с теми, кто предложит больше, а в итоге соглашается на шестьсот ливров наличными с некой мамзель Фиту в придачу. Но все это не мешает ему писать Франсуазе, что, мол, «все мои влечения и склонности побуждают меня любить вас всем сердцем, что я и делаю, ныне и на всю мою жизнь!». Согласно трактовке Мари-Клод Фан, это говорит о том, что «становится хорошим тоном камуфлировать брак по расчету под брак по любви».

Сочинение замысловато-красноречивых писем отныне превращается в род ремесла. Любовная корреспонденция великих и малых мира сего становится заботой мастеров этого жанра. Отсюда насмешки над мольеровским господином Журденом, который сперва просит у своего учителя философии совета, как бы ему объясниться маркизе в любви, а потом отвергает все предлагаемые формулировки, предпочтя собственную: «Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви». Сам Людовик XIV не обошелся в подобном вопросе без советчика, эту роль при нем сыграл Данжо, написавший за него все послания к мадемуазель де Лавальер. При этом сочинитель мог не опасаться оплошностей, коль скоро последняя, со своей стороны, также обращалась к его услугам, отвечая королю. Как можно принимать всерьез эти салонные фокусы? Любовное письмо во всех слоях общества стало делом профессионалов. Еще Мерсье в своей «Картине Парижа» вспоминает этих публичных писак, к которым служанки бегали к кладбищу Невинно Убиенных Младенцев, прося составить письмецо с любовным признанием: «Каково здесь, среди источенных червями останков тридцати поколений, от которых не сохранилось ничего, кроме пыльных костей, среди трупного смрада, порой достигающего твоих ноздрей, оскорбляя обоняние, видеть, как одни шныряют по лавкам, скупая модные наряды и ленты, другие диктуют любовные записочки». Кармонтель в одной из своих комедий высмеивает некоего мсье Скромника, Примогильного писца, большого доку в амурных делишках.

Впрочем, и XIX век не перестанет употреблять (порой не без злоупотребления) в своей сердечной практике любовные письма и книжки, где собраны их образцы. Рассматривать еще и эту продукцию детально не буду, коль скоро результаты такого анализа почти не отличались бы от тех, что приведены выше. Специфика любовной переписки после 1900 года изменится оттого, что почтовая открытка станет все успешнее конкурировать с многословным посланием: фразы резко сократятся, стереотипные формулировки, отпечатанные на обороте, облегчая признание, сделают его еще более банальным за счет новых клише большой любви.

Каретные приключения — так Кребийон-сын («Ночь и мгновение») определяет эти ситуации, когда влюбленным, притиснутым друг к дружке в тесном экипаже, кажется, будто они одни на свете, всецело отданные во власть своим безумствам. Несомненно, подобная интрижка не нова, она восходит ко временам изобретения колеса, но именно в классическую эпоху благодаря прогрессу как в искусстве обольщения, так и в изготовлении карет (в особенности надобно отметить появление рессор!) перед соблазнителями открылись новые возможности.

Они не преминули ими воспользоваться. В Париже при Людовике XIII карета подчас одновременно давала приют даже не одной парочке, озабоченной тою же надобностью. В Мадриде конца XVI столетия мужчины подстерегали на Прадо кареты, где ехали женщины, цеплялись за дверцу, бросали им цветы или брызгали духами. «Если же им это позволяли, они входили в кареты прелестниц». В Лондоне интимная обстановка фиакра позволила Сэмюэлю Пипсу набраться дерзости настолько, чтобы взять Бетти Митчелл за руку, притом после упорных, но тщетных ухаживаний. И все сладилось в два счета: она руку отнимает, он завладевает ею вновь весьма решительно, и так мало-помалу ему удается вложить в ее голую, без перчатки ладонь свою «штучку». Еще несколько слабых попыток освободиться, и Бетти окончательно уступает. Триумф, впрочем, не продлился долго. Едва прибыли на место, она сказалась больной, и соблазнителю пришлось потратить еще месяц, чтобы добиться своего.

Экипаж удобен для минутных безумств. Путешествие оставляет за скобками мир и счет времени, в дороге забываешь, чем и как живешь в реальности. Казанова убедился в этом в Лондоне, когда однажды, увлекшись танцами, но особо не стремясь к победам, припозднился в Ренлее. К полуночи кучеру это надоело, и экипаж уехал. Из затруднения Казанову вывела красивая женщина, предложив место в своем экипаже. Кавалер в ответ, игриво представившись, принялся осыпать ее руки поцелуями, потом решился чмокнуть в щечку, в губы, а там и «представил ей недвусмысленное доказательство того пыла, который она разожгла» в нем. Он льстил себя надеждой, что пришелся даме по душе, однако своего имени она назвать не пожелала. Спустя несколько дней он случайно повстречал ее снова, но она притворилась, будто знать его не знает, когда же он имел дерзость напомнить ей о Ренлее, бросила: «Я прекрасно вас помню, но мгновение безумия — не повод для знакомства».

Пипс и Казанова — дамские угодники, они пускают в ход все приемы своего искусства нравиться. Их опыт не может стать всеобщим достоянием. Но в XIX веке фиакр разжигал эротические фантазмы не только у них. Например, на рисунке Е.-Ж. Пигаля мы видим молодую парочку, которая просит кучера «ехать все время прямо», хотя заметно, что сами-то они так и норовят свернуть с прямой стези добродетели. Когда в Руане Леон уговаривает мадам Бовари сесть с ним в фиакр, он ссылается на то, что «в Париже все так делают». Как бы то ни было, кучер все не возьмет в толк ни что творится у него за спиной, ни «что это за страсть — двигаться без передышки». После нескольких напрасных попыток умерить резвость своих пассажиров он покоряется неизбежному и целый день катает их по всему городу: «Он впал в глубокое уныние и чуть не плакал от жажды, от усталости и от тоски». Уж не в их ли честь Леон Ксанроф, автор песни «Фиакр», назвал Леоном кавалера, который, едучи в карете, позабыл снять пенсне, воздавая должное своей красавице?