Чтение онлайн

Как бы то ни было, он подтверждает, что кокетничать, строить куры — не что иное, как искусство публичное, род салонной игры, цель которой — привлекать сердца, а уж плоды пожинать потом. Надобно быть любезным со всеми женщинами, заставляя каждую поверить, что мог бы полюбить ее. Этот прием, не бросаясь в глаза всему свету, создает вокруг галантного кавалера приятную атмосферу, дающую почувствовать, что он достоин любви. Однако если отвергнуты традиционные способы — слезы, подарки, объяснения, как сделать первый шаг? Здесь требуется ум и жизнерадостный нрав, дабы изобрести какую-нибудь «галантную хитрость», «остроумную шутку», которая заставит даму «тонко ее оценить, посмеявшись с вами заодно». Подобный образ действий поклонника, на которого наводит оторопь трагическая поза, с тех самых пор безусловно вошел в арсенал всякого обольстителя, знающего, что заставлять женщину смеяться — недурной способ привязать ее к себе.

Хотя провокативные соображения этого рода, появившись в романе, не остаются без возражений, спорщики сходятся в одном: для первого шага приятное остроумие — залогуспеха. Великий (XVII) Век, опасаясь крайностей в проявлениях страсти, породил прагматический цинизм, сказавшийся в обиходе XVIII столетия с его чувственной пресыщенностью. Мы наблюдаем его как у «петиметров» (пустых напыщенных дворянчиков) 1670–1680 годов, так и в собраниях любовных историй той же эпохи. Герои романов этих десятилетий, такие, как Тэттл из «Любовью за любовь» англичанина Конгрива, уже выглядят предтечами будущих ловеласов и валь-монов: так, они составляют списки своих побед и показывают их любопытствующим дамам только в обмен на их согласие там фигурировать.

Миф о Дон Жуане — порождение той же эпохи, он возник сначала в Испании в 1630 году, затем в 1640-м проник в Италию, а в 1659-м достиг Франции. Заметим: Дон Жуан — отнюдь не просто «севильский соблазнитель». Чтобы одержать столько побед, сколько их в его пресловутом списке, требуется отменно изощренная техника обольщения. В эпоху, для которой, судя по некоторым книгам, характерен маниакальный страх перед сетями обольстительницы, чьих чар мудрено избежать, хотя в ту же пору девушек, бесправных, связанных, можно сказать, по рукам и ногам, отдавали во власть мужьям, Дон Жуан к женщинам прислушивался, несомненно, льстил им, однако потрудился обнаружить их слабые струнки, чтобы играть на них. Андреа Перуччи изображает его искусником, который наловчился женские недостатки превращать в достоинства: «Коли она горбунья, назову / ее Атлантом красоты, скажу ей, / что держит небо грации она, / взвалив на плечи; если ж хромоножка, / воображу, что это предо мной / она при каждом шаге приседает / затем, что так меня боготворит». Мольеровский Дон Жуан целует руки Шарлотты, которые ей самой кажутся «такими черными, что и сказать нельзя». Хотя отрезвление выйдет довольно брутальным, а брачные обещания — не более чем дань условности, он дарит каждой лоскуток мечты. Говоря о Дон Жуане, я рассматриваю его только в качестве соблазнителя, миф о нем как развратнике, играющем со смертью и бросающем вызов Богу, меня здесь интересует в меньшей степени.

Во Франции эпохи классицизма, по крайней мере в той среде, которая была восприимчива к моде в области любовных ухаживаний, письмо — одно из самых излюбленных способов объясниться. Пользуясь военной метафорой, это если не таран, который одним ударом высаживает городские ворота, то подкоп, рытье которого позволяет проникнуть в крепость. «Начиная со второй трети XVI века письмо становится парадигмой любовного жеста», — утверждает Морис Дома.

Начало этой моде положили письмовники, которые публиковались в Италии с самого начала XVI века, а ко второй его половине получили распространение во Франции. «Итальянское влияние, включенное в обиход, стало естественным и даже художественно необходимым. Итак, в данном случае итальянская манера — не что иное, как ухищрение», — пишет Бернар Брей. Первый из подобных сборников (его автор — Тронше), посвященный исключительно любовным письмам, появился в 1569 году и менее чем за полвека пережил тридцать переизданий. Родословную жанра можно вести от Овидиевых «Героид», посланий, приписываемых великим мифическим любовникам, чьи успехи во веки веков неопровержимы. (Помимо этих стихотворных посланий, сохранились четыре сборника вымышленных якобы греческих любовных писем. Однако, хотя подобная практика и могла существовать, ни одно подлинное послание не сохранилось.)

Переписка Элоизы и Абеляра, хотя это, вне всякого сомнения, апокриф, свидетельствует о том, что в Средние века тоже существовал подобный обычай. Что до прочих сборников любовных писем, мудрено определить с точностью, идет ли там речь о литературных образцах или настоящих человеческих документах. Они напоминают последовательный тайный обмен письмами («Получи же этот ответ на твое послание, мой честный друг»; «Берегись, как бы эти строки не попали кому-либо на глаза, ведь писаны они без позволения»). Что касается Бонкомпаньо, он все любовные письма делит на три категории: послания тех, кто уже успел признаться в своей любви, тех, кто пишет, именно чтобы объясниться в ней, и тех, кто пытается завязать любовные отношения с женщиной, которой никогда не видел.

Таким образом, было бы неосмотрительно объявлять письменное признание открытием XVI века. Тем не менее очевидно, что оно приобрело исключительную популярность под влиянием распространившихся в ту пору сборников с образцами эпистолярного красноречия. Эти послания в духе моды отражают эволюцию методов обольщения в соответствии с новыми понятиями о галантности, возникшими в годы правления последних Валуа. Письмовники вроде сборников Парабоско, Паскье или Тронше имели хождение при дворе Генриха III, затем и Генриха IV. Своего зенита эта мода достигла около 1580 года, когда Генрих III поручил Корбеллини, своему чтецу-итальянцу, составление сборников любовных писем в духе его родного края. «Он их сам сочинял как для собственных целей, так и на потребу приятелей, да и писателей из своего окружения подбивал поступать так же», — поясняет историк придворного обихода Жаклин Буше.

Николь Льебо в своих «Горестях замужней женщины» (1587), этой обвинительной речи против мужского двоедушия, уподобляет «вкрадчивые, хитрые посланья» силкам, в которые птицеловы заманивают птиц: дескать, «вы сердце мое, госпожа моя — вы, я полон почтенья, томлюсь от любви». Эти нежные излияния — прелюдия, за которой неизменно следуют символические подношения (кольцо или цепь), слезливые укоры, а разрешается все в лучшем случае брачным предложением. Но едва лишь союз заключен, мужчина чувствует себя хозяином, тут-то и проявляется его истинный характер.

Подобные книжицы оставались в моде вплоть до 1730 года. Позже, всячески осмеянные и не выдержавшие конкуренции с эпистолярными сборниками, чьи сочинители были умами более утонченными, они переиздавались уже лишь для простонародья. Однако такие письма незаменимы в качестве подтверждения честных намерений. Пылкие речи тают в воздухе без следа, а что написано, то может стать доказательством соблазнения в случае, ежели дело примет скверный оборот. Так что такие нескромные свидетельства требуют осторожности: недаром, когда Габриэль д’Эстре стала фавориткой Генриха IV, герцог де Лонгвиль отказался вернуть ей письма, некогда полученные от нее.

Для занимающей нас истории любовной стратегии интересны именно письма-признания, образцы которых публиковались только на потребу мужчин. Подступиться к даме, пребывающей под неусыпным надзором, так трудно, что кавалеру требуется подспорье. Так, юный де Ла Тремойль, в свои девятнадцать лет влюбившись в ровесницу, жену приятеля, также знатного господина, не имеет возможности открыться ей в своей страсти иначе, нежели посредством длинной рифмованной эпистолы, переданной через лакея. Дружба и смекалка помогут ему с честью выпутаться из ситуации, которая могла бы принять трагический оборот. Энеа Сильвио Пикколомини в романе «О двух влюбленных» (1444) изобретает курьезную уловку: письмо, написанное на очень тонкой бумаге, свернутое в трубочку, просовывается внутрь стебля фиалки и без комментариев вручается женщине, которую желаешь обольстить. Письмо — это ведь зачастую единственный способ найти подход к даме.

Объяснение прямое, без околичностей, имело свои образчики. Так, Пьер Дюран предлагает «послание для возлюбленной, которой ты никогда не писал», но ему предшествовали несколько дней страстных воздыханий. Тронше в свой черед тоже состряпал специальное письмецо для того, кто «только влюбился и приступает к любовному преследованию». Девушка, получив подобное письмо, должна ответить отказом: единственно возможный способ подбодрить поклонника — позволить ему обратиться к ее отцу. Это ситуация, которую встречаем у Пюже де ла Серра, который в 1655 году предлагает на выбор четыре кратких образчика письма, в коем кавалер предлагает даме свое служение. В этих вариантах разнится только лексика, меняясь сообразно тому, с большим или меньшим почтением сопряжено пламя объявляемой страсти, — в одном из писем даже отсутствует само слово «любить»! Однако шаблоны всюду те же: непреодолимость любви (мол, красота, честь, достоинства девицы столь велики, что вынуждают молодого человека воспылать к ней, постоянство этого чувства («на веки вечные», «на всю мою жизнь»), потребность не таить свою привязанность от общества («нести ее у всех на глазах», «объявить целому свету») и обещания беззаветного служения (тут не обходится без дежурной формулы «нижайший и покорнейший слуга»). Что до девицы, также располагающей четырьмя образчиками ответа, в любом случае смысл сводится к тому, что она благодарит и всецело полагается на решение своих родителей. Засим надлежит хранить продолжительное молчание, так как письма, следующие за первым, суть не что иное, как назойливое повторение. В подобном случае девушке предписывается снова, с еще большей твердостью, заявить, что она полностью зависит от родительской воли.