Чтение онлайн

Роль друзей и родных в таком действе, как соблазнение, отнюдь не фикция. Это они могут послужить гарантами честности намерений поклонника, от них исходят доводы разума, тогда как главными героями движет чувство, и, наконец, у них в этой ситуации нет никакой корысти. Так, Жаннетта Демайи, юная красавица сирота, провела какое-то время в комнате молодого человека, некоего «господина Никола», ни сном ни духом ничего предосудительного в виду не имея, как она потом заявила перед судьей: она замужем за пятидесятилетним торговцем галантереей, а в той комнате оказалась из-за «заговора соседей», убедивших ее, что он ей приходится родным братом. Если бы не это, могла ли она осмелиться на поступок, в иных обстоятельствах заслуживающий всеобщего осуждения?

Судебные архивы Англии, в частности честерские, сохранили нам мимолетные свидетельства таких обольщений с участием посредников. Когда в 1638 году Джиль Ломэкс докучал Анне Дербишир своими домогательствами, нажим со стороны окружения решил дело: молодой человек «побуждал друзей девушки уговорить ее его полюбить и выйти за него замуж, и она в конце концов уступила этим настояниям». Что ж, если речь идет о том, чтобы помочь стеснительному влюбленному объясниться, посредничество законно. Молодые люди, почти не имея привычки общаться с противоположным полом, уже и сами не знали, как выразить свою любовь. Когда родители мадемуазель де Силли прихватили вместе с дочерью ее подругу мадемуазель Делоне и увезли в свой замок, там девушки заметили, что шевалье д’Эрб глаз с них не сводит. Надо думать, влюблен. Но как узнать, в кого из двоих? Им так и не удалось разгадать этот секрет, пока кавалер не набрался храбрости, чтобы объясниться с мадемуазель де Силли.

Однако назойливое вмешательство посредников может быть нестерпимо, и тем нестерпимее, чем авторитетнее эти люди в глазах соблазняемой женщины. Чтобы устоять перед таким нажимом, надо быть дамой опытной, как, к примеру, тридцативосьмилетняя вдова Элизабет Вайзмэн, обладательница двадцати тысяч фунтов, которая закрыла дверь перед Робертом Спенсером, поклонником довольно пронырливым. Он мог рассчитывать на поддержку ее старшего брата и пытался залучиться еще помощью кузена. Улизнуть от такого мудрено. Приняв приглашение брата, позвавшего ее в гости, Элизабет обнаружила там претендента, которого избегала, и собравшиеся тотчас позаботились оставить их наедине. После этой беседы, продлившейся несколько часов, Спенсер, за которого горой стояли брат Элизабет и ее золовка, стал утверждать, что ее рука была ему обещана. Когда же в 1687 году она избрала себе мужа по своему вкусу, Спенсер стал преследовать ее по суду за нарушение брачного обещания.

Так что предусмотрительность требует перво-наперво убедиться в согласии семьи, «дабы вы не потратили зря свое время и усилия на любовь и служение». Очень легко ошибиться, если смотришь на красоту больше, чем на «расположение ее родителей и друзей, которые всегда держат и должны держать волю девушки в своих руках», — рассуждает автор «Сада Любви».

Девушкам же, ищущим «любовника», рекомендовалось ограничиваться пассивными демаршами: проявлять благоразумие и скромность, быть хорошей хозяйкой, «усердно заботиться о своих нарядах, о белье, о порядке в комнате», одеваться сообразно своему рангу, не носить того, что ему противоречит, советует «Наставление для взрослеющих девиц». Когда связь влюбленных признана их кругом, который нашел выбор обоих уместным, далее общение происходит на публике. Поклонник вправе сопровождать свою красавицу вплоть до ее порога, однако в дом входить не должен. Она же там готовит еду, моет посуду, управляется со всеми хозяйственными делами… и выходит на порог, «чтобы иметь удовольствие увидеть своего воздыхателя, который не преминет оставаться на месте». Итак, первейший знак почтения со стороны ухажера — умение ждать. Торопливость девушки, если ей не терпится присоединиться к нему, разумеется, говорит о желании снова его увидеть, но может также означать, что она разделалась с хозяйственными заботами кое-как, пренебрегла ими, а это дурной знак. Уравновесить одно с другим — задача не из легких.

Когда она выходит на порог, где ее поджидает возлюбленный, он может пригласить ее на вечернюю прогулку. Разумеется, она откажется, «чтобы не создалось впечатление, будто она любит гулять по вечерам». Ему надлежит настаивать и, когда она согласится, зайти к ее родителям (последние остаются в доме, но, разумеется, сочувствуют их роману) и попросить позволения сопровождать ее. Опасности ни малейшей: за парочкой приглядывает весь город. Если парень подобным образом провожает свою нареченную к мессе, ему следует воздерживаться от «зубоскальства», то есть сохранять почтительную дистанцию, чтобы своей манерой держаться не дать повода для сплетен. То, что такое общение происходит у всех на глазах, — гарантия девичьей чести.

В этом теоретическом пассаже есть крайности, которые поневоле смешат. Сколько найдется ухажеров, способных терпеливо топтаться перед дверью своей красотки в ожидании, когда она помоет посуду? Самое интересное здесь — уверенность, что общественный пригляд может уследить за девушкой. Действует своего рода публичный барометр, контролирующий состояние четы, это позволяет вовремя окоротить молодого человека, не проявляющего должной деликатности, а также служит ориентиром для других пар, побуждая находить иные формы выражения нежности. Можно вспомнить ссоры Шарлотты и Пьеро в мольеровском «Дон Жуане» — они ведь цапаются потому, что должны отличаться от Томасы и Робена, у которых совсем другая манера проявлять свои чувства. Ведь романические отношения и впрямь принимают различные формы в зависимости от общественного положения и характера каждого из действующих лиц.

Злые языки способны на многое. Скажем, опасаясь их, высокородная девушка отвергает самый что ни на есть безобидный знак почтительного внимания: мадемуазель д’Ассе, уходя из концертной залы, не позволяет своему поклоннику подать ей руку, чтобы помочь спуститься с лестницы. «Я бы и вообразить никогда не мог, что столь естественный и благопристойный жест может ей не понравиться», — вспоминает ее кавалер в своих мемуарах. Позже она ему объяснит, что боялась, как бы у ее матери не возникли подозрения, ведь в то самое утро она отвергла другую партию.

Подозрения? С какой стати, если все вокруг только и делают, что способствуют их союзу? Речь, стало быть, о сомнениях в добродетели дочери: их способен вызвать жест, который можно истолковать как фамильярность, между ними чрезмерную. Знак обычной вежливости, сопряженный, однако, с телесным контактом, становится двусмысленным. Вот и Фауст, встретив Маргариту, предлагает ей опереться на его руку, и она точно так же отказывается; и на этот же самый жест (после года и трех месяцев знакомства!) отваживается Дорлисса из «Школы отцов» Ретифа де Ла Бретонна. И хотя молодой человек рассудку вопреки был этим непомерно взволнован, он отнюдь не поспешил признаться в том. «В общем, все единодушно принимают как должное, — пишет по этому поводу Морис Дома, — что после Возрождения интимные жесты, принятые в процессе любовного ухаживания, стали строже, их диапазон сузился. Представить тому доказательства — это уже другая задача».

В том-то и неудобство любовного сближения на виду у всех: прикосновения здесь возможны разве что украдкой. Гуж де Сессьер хоть и рекомендует следовать за своей пассией на улице, но предупреждает, что труды соблазнения должны быть скромны, незаметны и происходить не где-нибудь, а во время променада в людном парке: «Вы на лице печаль глубокую храните, / И шагом медленным за нею вслед идите, / Лишь прелести ее пусть занимают вас, / От милой взора вы не отводите. / Но иногда от ней с тоскою прочь бегите, / И, выждав лишь чуть-чуть, тотчас назад спешите. / Плутовка взор отвесть не сможет — лишь сильней / Амура чарами ее вы охмурите». Самое большее, на что может рассчитывать обожатель на втором этапе осады, — это возможность облобызать ручку. Засим следуют свидания уже в местах более (хотя и не вполне) уединенных: можно посетить красавицу за туалетом, потом — совместная трапеза, за которой, не без помощи шампанского, «глаза избранницы, и голос, и рука / Доступны станут вам, победа здесь легка. / Пора нанесть удар безжалостному сердцу. / Тут вам послужит все: смятенье, страх, тоска…». Так, может быть, и удастся достигнуть цели. Всего удобнее для этого по-прежнему сельская местность, там на влюбленных не давит окружение, не мешают предрассудки общественной жизни. Можно не бояться ни чужих глаз, ни злых языков, всегда готовых разносить скандальную хронику по салонам. Нет более нужды чтить условности. «Здесь что ни час, то время пасторали».

Кроме высшего света, есть, однако, и другие слои общества. Там все по-иному: красноречие не играет столь большой роли, зато телесный контакт куда более возможен. Мерсье, склонный к обобщениям, обращает внимание на то, что юные аристократки и дочери богатейших буржуазных семейств воспитываются в монастырях, а горожанки попроще остаются на попечении своих матерей. Ни те, ни другие не имеют ни малейшего повода для «близкого общения» до брака. «Стало быть, только дочери мелких буржуа, ремесленников и простонародья вольны сколько угодно уходить из дому и возвращаться, а следовательно, завязывать любовные отношения по собственному вкусу», — заключает он.

Как же это происходило? Книжки советов по искусству любить были широко распространены, их покупали у торговцев-разносчиков. На поиски по-прежнему рекомендовалось отправляться в места скопления девиц, туда, куда они «сбегаются больше для того, чтобы людей посмотреть и себя показать, чем для иных надобностей»: на празднества, свадьбы, рынки, ярмарки, на представления комедий, на площади и т. п. В качестве зацепки для знакомства предлагается речь, ошеломляющая своей банальностью: «Девушка, ваша красота и приятные манеры — причина, заставившая меня оказаться подле вас; не знаю, не будет ли вам неприятно, что я позволил себе дерзость подойти к вам, но я сделал это, чтобы узнать от вас, кто вам люб, кого вы признаете своим слугой». Заметим к тому же, что в более поздних изданиях вместо обращения «девушка» появляется «мадемуазель», а весь пассаж сокращается на три строчки. При второй встрече, согласно старинным руководствам, ее уже можно называть «мое сердечко», тогда как позднейшие издания более сдержанны: по-прежнему «мадемуазель». В других изданиях этот пассаж повторяется практически без изменений.