Чтение онлайн

Бояться слишком возвышенных притязаний значит отступать перед необходимостью большой траты сил. Экзальтированный человек искусства — фигура романтическая, но к ней понятие романтизма не сводится. Робкий влюбленный по большей части буржуа, человек солидный, к любви относящийся не столько со страстью, сколько опасливо или цинично. Не желая иметь ничего общего с аристократическим легкомыслием, новые финансовые и коммерческие элиты предпочитали серьезные разговоры салонному острословию, благо последнему их никто не научил. Эти люди утратили искусство болтать с женщинами. По крайней мере, они сетовали на это. Любовь и галантность исчезли во Франции; «женщины стали для мужчин всего лишь чем-то вроде антракта в ряду прочих удовольствий — поводом чуть помедлить между верховой прогулкой по лесу и ужином в парижском кафе», — писала Стефани де Лонгвиль. В лучшем случае за ними еще могли приударить, как положено, какие-нибудь обломки старого режима: престарелые дядюшки выступали в роли первых любовников, в то время как их племянники «кроме политики и геометрии, и поговорить ни о чем не умели».

Молодые люди и сами предпочитали оставаться в своей компании. «Несомненно одно, что во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы и — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом», — пишет в «Исповеди сына века» Альфред де Мюссе. Все страсти обращены преимущественно к политике. Мишле опасается, что скоро это будут уже не два пола, а два племени. «Наполеоновская система воспитания, — напоминает Пьер Моро, — при которой обучение мальчиков и девочек происходит в разных направлениях, подготавливает почву для будущих раздоров и неизбежных недоразумений. Она вынуждает два пола жить в двух мирах, не знающих друг друга».

Эти «добрачные мужские кружки», где парни варятся в собственном соку, спорят и курят, сложились поначалу в городах: всякого рода клубы, объединения, научные общества приохотили их к мужским застольям, характерным для той эпохи. Жизнь в коллеже, потом в конторе выработала у мужчин привычку обходиться без женского общества. Затем благодаря появлению велосипеда, сократившего расстояния, та же эволюция коснется сельской местности: молодые люди оставили обычай предпраздничных бдений ради вечеров в кабаре. Религиозные братства, рекрутские наборы, так называемые «похороны холостой жизни» тоже внесут свой вклад в становление замкнутых мужских сообществ.

Этим общественным разломом объясняется особый успех, которым стали пользоваться руководства по обольщению. Молодые люди, отрешенные от традиций галантности, должны были всему учиться заново с тех пор, как приобрели «эту фламандскую манеру вместо угождения нашим красавицам пускать им в лицо клубы дыма, не умея поговорить с ними ни о чем, кроме охоты и лошадей», — замечает автор «Искусства ухаживания». Девицы из хороших семей со своей стороны, по-видимому, были еще менее готовы к общению с молодыми людьми. Оно могло происходить исключительно на публике и под бдительным присмотром компаньонки. Разговоры — только под контролем, письма попадали в руки девушки не раньше, чем их прочитывали старшие… Этой молодежи позволяли перекинуться словом не иначе как в видах заключения брака, а если все же хотелось испытать большую любовь, надо было сперва научиться понимать друг друга.

Как пережить любовную историю тем, кто даже заигрывать не умеет? Выстраивание мизансцены берут на себя родители. Пресловутое цунами сентиментальности — это прежде всего лицемерие широчайшего охвата. В 1830 году «девушке на выданье» не полагалось знать, что родительское решение насчет ее судьбы созрело лет десять назад: ведь следовало считаться с модой на брак по сердечной склонности. Итак, молодому человеку дозволялось обольщать свою суженую. И вот он покидает свой жокей-клуб, отправляется на бал, где на все танцы приглашает только ее, во время прогулок по лесу, гарцуя верхом, кружит возле ее коляски, «короче, шесть месяцев подряд он упражняется в том безупречном лицемерии, которое нам вдалбливают силой с колыбели до брачного контракта», — замечает Анна Мари в очерке «Девица на выданье». Будучи приглашен в загородный дом родителей невесты, жених исправно влюбляется, парочке дают поворковать «месяца три — чуть больше или немножко меньше», и к финалу девушка тоже начинает думать, что влюблена, пишет современница. Вогнав обольщение в столь жесткие рамки, его таким образом заставили служить матримониальной политике старшего поколения.

Некоторые руководства по соблазнению провозглашают это открыто: когда вы добились того, что стали вхожи в дом, вы уже «на пороге Гименея». Время, которое вы посвящаете девушке, знаки внимания, предупредительность теперь позволят преобразить в любовь «то почтение, каковое она питает к тому, кого ее родители предназначили ей в мужья». По видимости это может сойти за чувствительность во вкусе времени: галантное обхождение, умильные речи, взоры, а «если потребуется», и краска ланит. Однако, хотя родители направляют дочерний выбор, они уже не навязывают его в приказном порядке. Что до девушек, у них заметна даже тенденция ненавидеть тех, кого им велят полюбить… если вообще их замечают! Так, Полина де Брольи с большим запозданием узнает, что в 1906 году сидела в конце стола рядом с возможным претендентом на свою руку, хотя ни слова ему не сказала, очарованная краснобаем, который что-то в этот момент вещал. И еще, что турист, якобы случайно встреченный во время их пребывания в Риме, также заручился согласием ее родителей на это знакомство.

В эту эпоху, когда добродетельные буржуа только и делают, что долдонят о морали, а поэты воспевают неземную любовь, руководства по обольщению проповедуют, в сущности, парадоксальный цинизм. «Часто меняйте своих идолов, но никогда — божество, у моей секты символ веры таков», — на первых же страницах возвещает Алуа, «апостол непостоянства». Его «Искусство ухаживания» — сборник советов, как соблазнять замужних, он учит обманывать женщину, чтобы лечь с ней, а отнюдь не домогаться брака. Когда вера в любовь утрачена, нравственных запретов более не остается.

«Человеческая комедия» буквально кишит такими беспардонными охотниками за наслаждением. Для них-то «солнечный удар» сводится к физическому возбуждению, которое объясняется животным магнетизмом, но для их жертв это все еще потрясение душ, отмеченных печатью Рока. Когда де Марсе встречает «златоокую девушку», от удивления на нее нападает ужасающий припадок чиханья. «Я часто вызывал эффект наподобие этого, род животного магнетизма, который становится весьма могущественным, если взаимное влечение соответственно заострено», — комментирует молодой человек. Но каждая черта этой девушки, казалось, кричала: «Вот и ты, мой идеал, герой моих помыслов, моих дневных и ночных грез».

Равным образом и предостережения против соблазнителей стали цениться, как никогда. Малейший подарок, принятый от мужчины, уже представлял угрозу девичьей чести. «Все начинается с какого-нибудь букета роз, — предупреждает «Новый письмовник для влюбленных», — с нежного аллегорического романса, корзиночки с фруктами или марципанами, которые несут весть о страсти, неизменно почтительной». Но стоит лишь согласиться принять эти дары, как внутри обнаружится надушенная записка.

Какие средства в распоряжении этих бесстыдных охотников? Когда гонишься за легкой добычей, какую являют собой неопытные девушки, хорошим оружием является литература. Подсовываешь девчонке, свежевыпущенной из пансиона, какой-нибудь любовный роман. Затем достаточно лишь спросить, как он ей понравился, и порассуждать о нем, «сокрушаясь об участи двух влюбленных, которых судьбе было угодно подвергнуть стольким терзаниям. Это правило тем надежнее, что герои всех романов неизменно страдают». Книжка Жоликера, откуда взята эта рекомендация, многократно переиздавалась между 1840 и 1863 годом, она современница «Мадам Бовари» (1857), романа, показавшего, каковы могут быть последствия чтения для сверхчувствительной провинциалки. И конкурс Академии моральных и политических наук на тему «Влияние литературы и театра на современные нравы» состоялся в тот же период, в 1856-м.

Стендаль в «Катехизисе повесы» собрал немало советов, которые и сам рассчитывал применить на практике, а его герои часто делают это вместо него.

Его заметки, писанные в 1803 году, но опубликованные только в 1909-м, содержат рекомендации, и поныне переходящие из одного руководства в другое. Обольщение посредством юмора, к примеру. «Забавляйте женщину, и вы получите ее. Как именно забавлять? Занимательными россказнями, которые наводили бы ее на лестные или полезные размышления о самой себе». Или вот превосходный способ для салонов, где «надобно участвовать во всех удовольствиях дам, без конца доставляя им новые». И без стеснения поднимать на смех соперника или кого-либо, чей престиж пошатнулся. Это вызовет всеобщее веселье. А вот Жоликер соблазняет женщину, муж которой глуповат, подбив последнего на неуклюжий демарш при свидетелях: «Будьте уверены, что с этого дня вы сильно продвинетесь в своих ухаживаниях».

Выходки не вполне уместные и даже неприличные имели в ту пору немалый успех. Так, Марсель в «Сценах из жизни богемы» Мюрже, не ища более подобающего повода для знакомства с девушкой, выходящей из фиакра, спрашивает: «Прошу прощения, мадам, вы, случайно, не находили моего носового платка?» У Кьеркегора в «Дневнике обольстителя» герой, желая во время дождя предложить Корделии свой зонтик, прибегает к следующей остроумной формулировке: «Может быть, вы могли бы мне сказать, что сталось с той юной особой, которая мгновение назад высунула свою мордашку из дверей парадного, видимо опечаленная отсутствием зонтика? Мы, мой зонтик и я, как раз искали ее». И вот она уже обезоружена, поскольку смеется. С гризетками, которым наскучили обычные мужские заигрыванья, только при содействии юмора можно рассчитывать на успех. К примеру, записка с приглашением на вечеринку скорее понравится, если будет выдержана в шутовском стиле вроде: «Там будут бисквиты из Реймса и никто не станет играть на флажолете».