Чтение онлайн

Второй свой метод Стендаль почерпнул у военных: женщину надо уязвить. Если она не отдалась от скуки, отдастся из тщеславия: «Сегодня проявляйте внимание и заботу, завтра — равнодушие: вернейшая тактика». А когда откроешь его же «О любви», разом угадываешь и автора, не только место действия! «Имея дело с большинством молодых испанок, не чуждых любовных утех, вам, если хотите быть любимым, достаточно чистосердечно и скромно демонстрировать, что в вашем сердце нет никакого влечения к хозяйке дома. Этой полезной максимой я обязан милейшему генералу Лассалю». Соображения о том, как важно «уязвить ее самолюбие», находим и в целом ряде других сочинений того времени — у Рессона, Жоликера, Сент-Альбена: «Встарь мужчины грозились наложить на себя руки, клялись бежать в далекие края или отомстить, все эти прекрасные клятвы смягчили не одну жестокосердную. Но эта тактика устарела: ныне просто-напросто клянутся скоро утешиться или угрожают гордячке обратить свои взоры на ее врагиню и порой бывают вознаграждены за такие колкости тем, чего не смогли заслужить любовью». Самый циничный из авторов, Жоликер, полагает даже, что «наилучший способ влюбить в себя женщину, которой домогаешься, это самому не любить ее».

Вариант, со времен «Красного и черного» известный как «русский способ», предполагает ухаживанье за подругой женщины, к которой вожделеешь. Это можно было бы вслед за Полем Бурже назвать также «бильярдной тактикой», поскольку здесь «целят в белое, чтобы поразить красное». Русская же она потому, что Жюльена Сореля научил этому князь Коразов, увидев, как маленький аббат терзается из-за пренебрежения Матильды. При этом следует воздерживаться от проявлений интереса ко второй — то есть истинной — мишени. Для Жюльена Сореля необходимость скрывать свою страсть к Матильде и вечер за вечером переписывать пламенные послания к маршалыпе де Фервак — усилие почти титаническое, но его жертва вознаграждена!

Однако было бы опасно считать такую тактику универсальной. Уязвлять самолюбие имеет смысл, когда имеешь дело с кокеткой, слишком уверенной в собственной неотразимости. Тогда нужно действовать наперекор тому, чего она на этом основании ждет: разыгрывать безразличие, восхвалять брюнеток, если она блондинка, и т. п. Но если нужно соблазнить женщину чувствительную, тут, напротив, следует пропеть романс… и потом пустить слезу. Что до ханжи, мнящей себя неприступной, она падет, не отдавая себе в этом отчета, надо лишь подыграть ей. Соблазняя ее, необходимо внимательно следить за тем, что говоришь. «Ханжа простит дело, но слово — никогда. Если вы добились от нее милостей и хотите ей об этом напомнить, скажите так: «Вы дали мне доказательство своей благосклонности». Придерживайтесь сглаженной лексики, опасайтесь шокировать ее: любовь лучше именовать «почтением», а сердце — «душой». Это все советы Мориса Алуа.

В методики обольщения, выходившие в XIX веке, стали вводить преамбулу, которая и поныне остается необходимой: классификацию женских типов. Ведь не охотятся с одним и тем же снаряжением на все разновидности дичи. Распознавать, какова та добыча, которую ты выслеживаешь, учатся в салонах, таково их предназначение — здесь женщин загоняют, прежде чем протрубить победный сигнал в будуаре. Знание света — гарантия успеха.

Надобно выяснить прежде всего, кто прежние любовники ващей дичи. Если же она девственница, проследить, с кем она беседует охотнее всего. По существу, как полагает Бурже, «каждая женщина любит лишь одного-единственного мужчину»: тот самый пресловутый идеал, который она выковала для себя по образцу героев прочитанных книг. Она часто меняет возлюбленных, но лишь потому, что замечает несходство тех, кого она, как ей казалось, любила, с мечтой, которую не выпускает из виду. Изучив мужчин, которые ее окружают, можно определить «с математической точностью, на каком этапе своего существования она находится», — пишет Бурже, и приноровить к этому «направление, интенсивность, форму и скорость любовного преследования».

Мы все толкуем о цинизме, хотя здесь вернее было бы говорить о шизофрении, о раздвоении сознания. Речь не идет о том, чтобы со всеми женщинами применять одну и ту же тактику, но на практике мужчины только и различают что два женских типа: недостижимый идеал и легкая добыча. Границы между куртизанкой, любовницей и замужней женщиной более не идут в расчет. Теперь репутация становится единственным неумолимым критерием, достаточно пустяка, чтобы потерять ее. Мужчины, пресмыкаясь перед заледенелыми девственницами, не имеют ни капли жалости к тем, кто имел несчастье прослыть «доступными». Горький опыт такого рода выпал на долю Клемане Бадер. Выйдя замуж в 18 лет, она вскоре, покинутая супругом и несчастная, оказалась в городке Вандоме под таким приглядом, какого и вообразить не могла. Ее окна выходили на парковую аллею. Однажды некий прохожий бесцеремонно уставился на нее.

Она взгляда не отвела. «Это было моей ошибкой, ибо я его поощрила». Женщина, будь она юной девушкой или мужней женой, позабыв вовремя потупить взор, уже одним этим могла себя скомпрометировать. Ее муж, мелкий рантье, в это время развлекался в Париже, и ухажер, взбодрившись от одного ее взгляда, тотчас перешел в наступление. Это был военный врач, чье подразделение размещалось в Вандоме, один из тех молодых людей, что, подобно Стендалю, получили хорошее воспитание и уважали женщин. Но жизнь в полку хоть кого сделает предприимчивым, особенно если чувствуешь, что ситуация благоприятствует.

Надо признать, что Клемане была неосторожна. Можно ли ночью, в темноте, ложиться спать при открытом окне, зная, что тебя домогаются и путь свободен? «Проснувшись среди ночи, я с изумлением обнаружила в гостиной на первом этаже, где было открыто окно, выходящее в парк, этого молодого человека: будучи высок ростом, он вместо того, чтобы, по обыкновению, пройти мимо, перепрыгнул через подоконник и очутился передо мной». Она, конечно, возмутилась и прогнала его. Но уже назавтра получила записку с сообщением, что он возвратится нынче же вечером, пройдя через сады. Сказано — сделано: вот он уже здесь. О том, каким образом он проник в дом на сей раз, ничего не говорится. Однако хозяйке, предупрежденной о его намерениях, было бы легко не допустить такого вторжения. Даже если Клемане укоряла его за бесцеремонность, заклинала более не повторять подобных попыток и снова выставила за дверь, кое-какие вопросы здесь все-таки возникают. Как бы то ни было, нахал мог вполне искренне вообразить, что добыча ему подвернулась довольно покладистая.

Неприятности, которые засим последовали, подтверждают такое впечатление: у Клемане была репутация легкомысленной особы, и она ничего не делала, чтобы разубедить в этом своих соседей. Злые языки обвиняли ее в том, что она совратила учителя игры на фортепьяно, который занимался с ее сыном; когда в городке мимоходом остановился полк, между створками ее жалюзи, как цветочные бутоны, торчали любовные записки; она позволяла кузену своего мужа целовать ее, думая (так ли уж чистосердечно?), что у парижан такой обычай. После всего сказанного нелегко поверить в ее невинность… на основе одного лишь ее свидетельства. Хоть она и обвиняет своего супруга, что он ее совсем забросил и расставлял ей ловушки нарочно, чтобы оправдать собственные шалости, весь город принял сторону мужа. Последний в конце концов поселил ее в Париже, где она попыталась жить литературным трудом и так назойливо осаждала писателей и газетных редакторов, что вконец утратила уважение, став мишенью насмешек даже для лицеистов.

Столь многочисленные невзгоды, постигшие Клемане, и такое единодушное осуждение говорят о том, что она нарушала неписаные правила поведения порядочной женщины. В своей жизни, как эмоциональной, так и профессиональной, она стала жертвой предрассудков своего времени. Но ее бунт не относился к этой области. В ней не было ничего от феминистки, она не требовала для женщин равных с мужчинами прав на непристойное поведение. Если поверить в ее искренность, волей-неволей приходится заключить, что всему виной несусветная наивность. Можно ли быть до такой степени не в курсе принятых в обществе стереотипов, так дразнить тех, кого хлебом не корми, а только дай наброситься на подвернувшуюся жертву, если они заподозрят, что эта цитадель может пасть?

В ту же эпоху еще одна женщина стала жертвой собственной репутации. Мари Капель принадлежала к финансовым кругам, к одному из тех семейств, что владели особняками на Шоссе-д’Антен. Несколько капель королевской крови, хоть и просочившейся незаконно, и великолепное воспитание позволяли бы ей рассчитывать на блестящую партию, если бы в 1836 году она, двадцатилетняя, не осиротела, притом получив скудное наследство. Тем не менее она вращалась в свете, а правила благопристойности не слишком соблюдала, как по причине плохого их знания, так и в силу своего независимого характера. Она имела дерзость заявить, что «принадлежит себе», поскольку не имеет родителей! А ведь ее тетки и дед пеклись о своей кровиночке.

Ее первое приключение, если бы она лучше повела дело, могло бы окончиться благопристойным браком. За ней самым что ни на есть банальным образом увязался в Тюильри мужчина приятной наружности, который и в последующие дни, куда бы она ни пошла, оказывался на ее пути. Места этих встреч были выбраны не случайно. За Тюильри, где происходил традиционный парад девиц на выданье, последовал Лувр — культурное место, посещение которого должно было убедить каждого из двоих, что он имеет дело с человеком образованным. Сближение происходило сдержанно. «Когда я улыбалась, он тотчас улыбался в ответ; если я была печальна, он участливо расспрашивал меня о причине!» Мало-помалу она привыкла к его присутствию. В церкви он молился рядом с нею, подавал ей святую воду, при этом — верх дерзости — их перчатки на миг соприкасались, затем он, словно в экстазе, подносил свою руку к губам. Молчаливое обольщение затягивалось, выражаясь в подобающих знаках внимания. Стремясь показать, как он чувствителен даже к малейшим деталям, молодой человек втыкал в свою бутоньерку те же цветы, какие она покупала для своей тетушки. О любви Мари ни разу не проронила ни слова — все это разгоняло ее скуку и льстило тщеславию, не более.