Чтение онлайн

Маниловъ; историческое значеніе этого типа.

Интересный образъ представляетъ собою Маниловъ. Самъ Гоголь призналъ, что рисовать такіе характеры очень трудно. Въ немъ не было ничего яркаго, рзкаго, бросающагося въ глаза. Такихъ расплывчатыхъ, неопредленныхъ образовъ много въ свт, говоритъ Гоголь; на первый взглядъ они похожи другъ на друга, но стоитъ вглядться въ нихъ, и только тогда усмотришь "много самыхъ неуловимыхъ особенностей". "Одинъ Богъ разв могъ сказать, какой былъ характеръ Манилова", — продолжаетъ Гоголь. — "Есть родъ людей, извстныхъ подъ именемъ: "люди такъ себ, ни то, ни ce — ни въ город Богданъ, ни въ сел Селифанъ". Изъ этихъ словъ мы заключаемъ, что главное затрудненіе для Гоголя представляло не столько вншнее опредленіе характера, сколько внутренняя оцнка его: хорошій человкъ Маниловъ, или нтъ? Неопредленность его и объясняется тмъ, что онъ ни добра, ни зла не длаетъ, a мысли и чувства его безупречны. Онъ — мечтатель, сентименталистъ; онъ напоминаетъ собою безчисленныхъ героевъ различныхъ сентиментальныхъ, отчасти романтическихъ романовъ и повстей: т же мечты о дружб, о любви, та же идеализація жизни и человка, т же высокія слова о добродтели, и "храмы уединеннаго размышленія", и "сладкая меланхолія", и слезы безпричинныя и сердечные вздохи… Приторнымъ, слащавымъ называетъ Гоголь Манилова; скучно съ нимъ всякому «живому» человку. Совершенно такое же впечатлніе производитъ на человка, избалованнаго художественной литературой XIX вка, чтеніе старыхъ сентиментальныхъ повстей, — та же приторность, та же слащавость и, наконецъ, скука.

Но сентиментализмъ y насъ захватилъ нсколько поколній, и потому Маниловъ — живой человкъ, отмченный не однимъ Гоголемъ. Гоголь только отмтилъ карикатурную сторону этой созерцательной натуры, — онъ указалъ на безплодность жизни сентиментальнаго человка, живущаго исключительно въ мір своихъ тонкихъ настроеній. И вотъ, тотъ образъ, который для людей конца XVIII вка считался идеальнымъ, подъ перомъ Гоголя предсталъ «пошлякомъ», коптителемъ неба, живущимъ безъ пользы родин и людямъ, не понимающимъ смысла жизни… Маниловъ — карикатура на "прекраснодушнаго человка" (die sch"one Seele), это изнанка Ленскаго… Недаромъ самъ Пушкинъ, рисуя поэтическій образъ юноши, боялся, что если бы онъ остался въ живыхъ, подольше пожилъ впечатлніями русской дйствительности, то подъ старость, отяжелвъ отъ сытной, бездльной жизни въ деревн, закутанный въ халатъ, онъ легко обратился бы въ «пошляка». И Гоголь нашелъ, во что онъ могъ бы обратиться — въ Манилова.

Цли жизни y Манилова нтъ, — нтъ никакой страсти — оттого нтъ въ немъ задора, нтъ жизви… Хозяйствомъ онъ не занимался, мягкій и гуманвый въ обращеніи съ крестьянами, онъ ихъ подчинилъ полному произволу приказчика-плута, и имъ отъ этого было нелегко.

Чичиковъ легко понялъ Манилова и ловко разыгралъ съ нимъ роль такого же «прекраснодушнаго» мечтателя; онъ засыпалъ Манилова витіеватыми словами, очаровалъ нжностью своего сердца, разжалобилъ жалкими фразами о своей бдственной судьб и, наконецъ, погрузилъ его въ міръ мечты, "паренія", "духовныхъ наслажденій"… "Магнетизмъ души", грезы о вчной дружб, мечты о блаженств вдвоемъ философствовать въ тни вяза, — вотъ, мысли, чувства и настроенія, которыя въ Манилов сумлъ ловко расшевелить Чичиковъ…

Ноздревъ.

Полную противоположность Манилову представляетъ Ноздревъ. На сколько Маниловъ — натура въ себя углубленная, живущая въ своемъ собственномъ мір, настолько Ноздревъ — натура общественная, человкъ, не имющій никакого собственнаго міра. Это — общественный паразитъ, который не можетъ существовать безъ людей. Хозяинъ онъ никуда не годный, семьянинъ — тоже: онъ — картежникъ-шуллеръ, барышникъ, собутыльникъ, словомъ, онъ живетъ только въ "обществ", — чмъ больше народу, тмъ онъ чувствуетъ себя лучше, тмъ откровенне раскрываетъ онъ себя. Это — лгунъ и хвастунъ по профессіи, крайняя степень Хлестакова, который вретъ только тогда, когда разыграется его фантазія. Въ противоположность ему, Ноздревъ вретъ всегда, — и пьяный, и трезвый, когда это ему нужно и когда не надо, — вретъ, не разбирая, врятъ ему, или нтъ. Это — человкъ "изолгавшійся". Легкость въ мысляхъ y него необыкновенная, такая же, какъ y Хлестакова, — оттого мысль y него скачетъ непослдовательно, одна фраза часто логически не связывается съ другой (ср. разсказъ его объ ярмарочныхъ развлеченіяхъ). Жизнерадостный, суетливый, онъ всегда доволенъ жизнью. Самолюбія y него нтъ, оскорбленій онъ не боится, и поэтому, взбалмошный и задорный, онъ легко наноситъ оскорбленія другимъ, не разбирая людей, не задумываясь о будущемъ; съ людьми онъ совершенно не считается, ни подъ кого не подлаживается и во всхъ видитъ только себя — то есть безшабашнаго гуляку, добродушнаго, беззаботнаго плута, для котораго суета и плутовство не есть средство удовлетворить корыстолюбіе, a просто возможность наполнить чмъ-нибудь свою безпокойную жнзнь, — средство занять чмъ-нибудь праздныя силы своей пошлой, но сильной натуры. Эта жажда жизни, дятельности, неразумно направленная, и создаетъ изъ него безпокойнаго человка, "историческаго человка", скандалиста, который готовъ «нагадить» всякому, не по злоб, a вслдствіе "неугомонной юркости и бойкости характера". Это — натура стихійная, — онъ не воленъ въ своихъ поступкахъ, въ своихъ словахъ. Его моральное безволіе удивительно сочетается y него съ наличностью энергіи (онъ можетъ на недлю запереться въ дом для подбиранія картъ), съ ршительностью и настойчивостью. Въ лиц его Гоголь вывелъ сильнаго, но пошлаго человка, въ жизни котораго нтъ никакой цли и смысла: онъ предпріимчивъ, какъ Чичиковъ, но его предпріимчивость безцльна, безсмысленна, a потому и все существовавіе его — безнадежная глупость. Его Гоголь не выбралъ бы въ герои возрожденія.

с) Третій періодъ «идеи» второй части "Мертвыхъ Душъ".

с) Третій періодъ дятельности Гоголя. Гоголь сжегъ вторую часть своихъ "Мертвыхъ Душъ", но сохранившіеся отрывки позволяютъ высказать предположеніе, что идея этой второй части уже была иная; въ первой часгпи Гоголь судилъ русское общество съ точки зрнія содержательности его жизни и пришелъ къ печальному выводу: русская жизнь оказалась безсмысленной, пошлой, — почти вс герои (кром Чичикова) оказались "мертвыми душами", — ни одинъ не подошелъ сколько-нибудь подъ то идеальное пониманіе "человка", которое выработалось y него. Въ отрывкахъ второй части чувствуется иное отношеніе къ русскому обществу: и герои здсь уже не животныя (кром Птуха, которому, собственно, мсто въ первой части), и отношеніе къ нимъ автора другое. Глубже, гуманне относится теперь Гоголь къ павшему человку: горячей, мучительной любовію къ ближнему проникнуты т страницы, гд говоритъ y него Муразовъ, гд авторъ разсказываетъ о Хлобуев, объ униженіи Чичикова… Это «гуманное» отношеніе къ людямъ — и есть «идея» дошедшихъ отрывковъ второй части. И замчательно, что эти разрозненныя главы, по настроенію своему, гораздо ближе къ лучшимъ произведеніямъ Достоевскаго, Тургенева, Гончарова, Островскаго, чмъ законченння и отдланныя главы 1-ой части.

Значеніе второй части для исторіи русской литературы.

Гоголь хотлъ нарисовать «положительные» русскіе типы, но, очевидно, онъ не сумлъ художественно выполнить своего замысла, — онъ лишь нам?тилъ его. Писатели-реалисты, его ученики, слдуя за нимъ, нарисовали намъ т идеальныя лица изъ русской дйствительности, которыя не дались ему. [168] Это реалистическое изображеніе «добра» создало новую эру въ русской литератур. Оно неразрывно связалось съ проповдью гуманности, съ проповдью любви къ человку. Такъ незамтно, постепенно, благодаря Гоголю, русская литература, въ сущности, подошла къ проповди идеаловъ христіанства. Такимъ образомъ, самое значеніе писателя измнилось. Раньше писатель былъ мирнымъ "одописцемъ-виршеплетомъ", былъ «гражданиномъ», былъ «сатирикомъ», былъ, какъ Пушкинъ — "человкомъ", въ самолъ лучшомъ значеніи этого слова, изображавшимъ добро и красоту, но никто до Гоголя не былъ "проповдникомъ слова Божія", проповдникомъ евангельской любви. A посл него почти вс лучшіе наши писатели сдлались такими "проповдниками" (Достоевскій, Л. Толстой и др.). Писательское слово y него и y его учениковъ вернуло себ то значеніе, которое имло въ древней Руси.

Идеалы общественной жизни во второй части.

Кром того, въ этихъ главахъ второй части ясне вырисовываются идеалы общественной жизни, какъ они представлялись теперь Гоголіо. Дворянянъ, по его убжденію, долженъ "сидть на земл", быть отцомъ для крестьянъ, врнымъ слугою отечеству. Служба его — въ забот о процвтаніи своего имнія, въ довольств его самого и крестьянъ, потому что, по мннію Гоголя, процвтаніе родины зависло отъ процвтанія тхъ единицъ, которыя называются «граждане». Такимъ образомъ, не на реформахъ и новшествахъ строилъ Гоголь это благополучіе, a на возстановленіи патріархальной, но "поисшатавшейся старины'". [169] Обязанность чиновника, купца, всякаго человка — выяснить свой «долгъ» передъ людьми и Богомъ, и свято его исполнять, не гоняясь за большимъ, не выходя изъ тхъ предловъ, въ которые каждаго забросила судьба. Обязанности начальствующихъ лицъ — относиться къ людямъ, ниже ихъ стоящимъ, такъ же патріархально-гуманно, какъ помщикъ долженъ былъ относиться къ крпостнымъ.

Апоеозъ "труда".

Въ апоеоз представилъ Гоголь въ этой части «трудъ», — неустанный трудъ везд, на всхъ областяхъ человческой дятельности. Особенно рельефно подчеркнулъ онъ значеніе труда жизнью и рчами Костанжогло. "Самъ возьми въ руку заступъ, — говоритъ этотъ герой Гоголя, — жену, дтей, дворню заставь; умри на работ! Умрешь, по крайней мр, исполняя долгъ". Если мы этотъ "гимнъ труду", даже физическому, сопоставимъ съ тмъ "тяготніемъ къ земл", которое такъ явственно чувствуется во многихъ отрывкахъ второй части, мы убдимся, что Гоголь — предшественникъ Льва Толстого, тоже призывающаго и къ "земл" и "труду".

"Исканіе" Гоголемъ русскаго человка.

Въ своей поэм Гоголь часто съ тревогой и любовью говоритъ о "русскомъ человк", объ его душевныхъ качествахъ, [170] — отмчаетъ онъ и недостатки русскаго характера, и достоинства, — во второй части онъ видимо старался эти отдльныя, подмченныя, разрозненныя черты воплотить въ живыхъ образахъ, — оттого типы первой части боле широки, боле общечеловчны, — типы второй, хотя и блдне очерченные, боле типы русскіе, — оттого именно имъ суждено было произвести литературное потомство въ послдующей русской литератур.

Это упорное и сознательное стремленіе выяснить духовный міръ людей своей родины, опредлить «народность» — характерная черта Гоголя.

Тентетниковъ.

Изъ типовъ второй части наибольшею обработкою отличается образъ Тентетникова. Это — человкъ съ хорошимъ сердцемъ, недюжиннымъ умомъ, человкъ съ честными принцвпами, съ тонквмъ чувствомъ чести и самолюбіемъ, но человкъ "недодланный"; y него отъ природы нтъ огня въ сердц, a извн этотъ огонь къ нему не былъ привитъ, — такъ какъ рано умеръ его идеальный учитель Александръ Петровичъ. Онъ усплъ лишь развить въ душ юноши хорошія чувства, — оставалось только воспламенить его… Но этого не произошло, и «невоспламененный» вступилъ онъ въ жизнь. Мечталъ онъ служить родин великую службу на поприщ чиновничьемъ, для этого даже похалъ въ Петербургъ, но ничтожность работы легко погасила рвеніе молодого чиновника, мечтавшаго о широкомъ пол дятельности. Къ тому же онъ не сошелся съ начальствомъ, — безъ сожалнія бросилъ службу и ухалъ въ деревню, мечтая служить отечеству въ качеств дворянина-помщика. Но выдержки не хватило и здсь. Неумло взялся онъ за улучшеніе жизни крестьянъ, и изъ его благихъ начинаній ничего не вышло, и даже школа, имъ заведенная, не имла успха, a поведеніе крестьявъ сдлалось еще хуже.

Онъ легко изнемогъ и тоскующій, упрекающій себя, сдлалея «байбакомъ», «лежебокою». Правда, онъ мечталъ порой принести пользу отечеству въ качеств писателя — и уже началъ обдумывать обширное сочиненіе, которое должно было обнять всю Россію со всхъ точекъ зрнія — съ гражданской, политической, религіозной, философской, — но дальше «обдумыванья» онъ не шелъ, — и медленно, вяло и безцльно тянулась его молодая жизнь. Такъ съ даровитостью его натуры, съ яснымъ пониманіемъ смысла жизни соединилось безволіе, отсутствіе выдержки. Чуть было не женился онъ на прекрасной двушк, Улиньк, дочери генерала Бетрищева, да самолюбіе помшало, — помшала нетерпимость къ чужимъ слабостямъ: не могъ онъ допустить, чтобы добродушный старикъ-генералъ назвалъ его на «ты». И свадьба его разошлась. У него вообще высокое о себ мнніе, — какъ Онгинъ, онъ презираетъ деревенскихъ сосдей и потому со всми спшитъ раззвакониться.