Чтение онлайн

Пираты, разорявшие вдобавок берега Сардинии, Сицилии и Неаполя, угрожали морским сообщениям между имперскими владениями в Испании и Италии, беря суда на абордаж, захватывая команду и товары. Французы и алжирцы старались сообща утвердить свое господство в западном Средиземноморье и подорвать позиции испанского империализма. Если бы не генуэзская эскадра Андреа Дориа, неожиданно подоспевшая на помощь Карлу V, то союз христианнейшего короля и мусульманских корсаров, быть может, и достиг бы своей цели. Во всяком случае, деятельность пиратов наносила ущерб развитию торговли восточных портов Испании и обогащала Алжир, наживавшийся на грабеже их товаров. Священная война постепенно превращалась в грабительскую.

Христиане не сумели сорганизоваться для отпора «Плавая зимой и весной, — говорит Хаэдо, — они [корсары] бороздят море с востока на запад, насмехаясь над нашими галерами, экипажи которых тем временем пируют в портах. Зная, что тяжелые и заваленные всякой всячиной христианские галеры при встрече с их легкими галиотами, тщательно очищенными от ракушек и водорослей, не могут и мечтать о какой-либо погоне за ними или помешать им грабить и воровать, как им заблагорассудится, они обычно дразнят их, развертываясь перед ними и показывая им корму». Превосходство алжирцев основывалось не только на рациональном приспособлении галер и бригантин к пиратской войне, но и на тренированности и жестокой дисциплине сидевших на веслах каторжан. «Дабы иметь возможность развивать большую скорость и лавировать, — признает далее старый бенедиктинец, — они самым тщательным образом заботятся о порядке, чистоте и дисциплине на своих судах и ни о чем другом и не думают, как только о правильном распределении нагрузки судна… Наконец, по той же причине никому, будь то даже сын самого паши, не разрешается переходить с места на место или покидать назначенный ему пост».

Турки или туземцы составляли меньшинство в корпорации пиратских капитанов (таифа раисов) — сподвижников Барбароссы, Драгута и Синана. Большинство их было ренегатами, выходцами из нищих провинций Средиземноморья, которые занимались пиратством, как их братья в Калабрии, Сицилии или на Корсике — бандитизмом. Захваченные алжирскими галиотами, они ценой отступничества быстро начинали понимать, что общество корсаров имеет практические преимущества перед обществом их родной земли, и становились, как их называет Хаэдо, «турками по профессии». Они давали таифе точные сведения о хорошо известных им «христианских землях и берегах» и заботились не столько о Священной войне, сколько о хорошей поживе. Однако во времена бейлербеев авторитет вождей заставлял их уважать приказы султана, и они отличились во многих сражениях османского флота с неверными. В 1558 году раисы располагали 35 галерами, 25 бригантинами или фрегатами и множеством вооруженных лодок.

Корсары пользовались в Алжире большим кредитом. «При их возвращении, — писал Хаэдо, — весь Алжир доволен, так как купцы покупают рабов и привезенные товары, а торговцы продают высадившимся на берег всякую одежду и съестные припасы, какие только у них имеются; все пьют, едят и веселятся».

Янычары завидовали корсарам, которые в свою очередь презирали «анатолийских быков» и поддерживали борьбу бейлербеев против притязаний янычаров. Но раисам пришлось пойти на сделку с оджаком и допустить его членов в свои экипажи (1568 год). Вербовка новых корсаров, несмотря на старания раисов ограничить ее размеры, вела к упадку пиратства.

Алжир корсаров. Алжиру — городу пиратов — приходилось вооружаться на случай нападения и укрепляться против возможных репрессалий вражеских флотов. Еще при первых бейлербеях Алжир принял вид крепости, ощетинившейся оборонительными сооружениями против нападения с моря. Эти укрепления были значительно усилены после экспедиции Карла V (1541 год) и перед нападением дона Хуана Австрийского на Тунис (1573 год). Со стороны моря остров был защищен парапетом; на месте бывшей крепости Пеньон и в конце Большого мола были воздвигнуты две башни. Несколько выше старой берберской касбы Арудж построил новую касбу, законченную, однако, только в 1590 году. Окружающие город укрепления были реконструированы Хайраддином и его преемниками. Из сообщения Хаэдо, который сравнивает их с арбалетом, тетиву которого образует сторона, обращенная к морю, нам известно, что стены городских укреплений, высотой 11–13 м и длиной около 2 1/2 км, были сделаны из сырцового кирпича, скрепленного известковым раствором, и покоились на бетонном основании. Даже морской фасад с более толстыми и высокими стенами не казался достаточно мощным; поэтому линия укреплений была защищена рвом в 6–8 м глубиной и 11,5–14,5 м шириной и усилена четырехугольными башнями и несколько выступающими вперед бастионами. Два более крупных сооружения защищали мол Хайраддина и Рыболовный арсенал. Парапет был снабжен бойницами и амбразурами для ружей и пушек.

В город входили через пять главных ворот: Новые ворота на юго-западе у подножия касбы; Баб-Азун на юге — самые важные ворота, через которые люди прибывали из деревни и которые соединялись длинной торговой улицей с воротами Баб-аль-Уэд на севере; ворота «Острова», или «Священной войны» (Баб-ад-Дзира, или Баб-аль-Джихад), выходившие на мол и служившие для прохода раисов; наконец, ворота «Рыбные», или «Рыболовецкие», или «Таможенные», через которые поднимались из порта.

За пределами крепостной стены морской фронт был укреплен несколькими фортами. Бордж Ульдж-Али, называемый так же фортом «24 часов», защищал пляж раб-аль-Уэда (1568–1569 годы). Со стороны суши подступы к городу защищали форт, носивший название форт Звезды, построенный выше касбы (1568 год), и форт Император (Султан-Каласси), воздвигнутый фасадом к югу (1545–1580 годы) на месте бывшего лагеря Карла V. На небольшом пространстве внутри стен теснились белые дома с террасами в несколько этажей, выступающие части которых достигали иногда противоположных домов и образовывали потолок из круглых бревен или гребенчатые своды. Только в конце XVI века раисы стали строить свои богатые жилища в нижнем городе. Эти новые строения нисколько не изменили внешнего облика города, который всецело. оставался магрибским, хотя большинство его жителей не были магрибцами, да и внутренний распорядок во многих богатых домах был отнюдь не магрибским. По словам Хаэдо, около 1580 года в городе существовало сто мечетей, молелен или завий, ни одна из которых не сохранилась. Это были «молитвенные залы с параллельными нефами, крытые черепичной двускатной кровлей» (Ж. Марсэ).

Население Алжира. Если использовать, подобно Леспесу, подсчет, произведенный Хаэдо, то можно предположить, что в 12 200 домах, существовавших во времена бейлербеев, проживало более 60 тысяч человек, не считая 25 тысяч пленников-христиан, многие из которых жили в предместьях. Приблизительно половину населения составляли ренегаты, которые вместе с 10 тысячами левантинцев представляли огромное большинство населения. Под названием «мавры» Хаэдо объединяет около 12,5 тысячи коренных алжирцев (баляди), 6 тысяч морисков, бежавших из Андалусии или Гранады (мудехары, андалусцы) или из Валенсии, Арагона и Каталонии (тагарины), 3,5 тысячи кабилов и неопределенное число (3 тысячи?) арабов; итого по меньшей мере 25 тысяч жителей. В гетто, должно быть, находилось около 5 тысяч евреев.

Метисы турок и туземных женщин (кулугли) принимали участие в государственных делах. Один из них, Хасан паша, сын Хайраддина, стал бейлербеем. Что касается мавров, то их держали в стороне и не обязывали к военной службе. Их цехи держали в своих руках местное производство. Иногда они становились земледельцами. Самые богатые из них вкладывали капиталы в галеры и участвовали в прибылях от пиратства. Кабилы, чернорабочие или поденщики, находились под довольно стеснительной опекой. Мзабитам принадлежала монополия на содержание общественных бань, боен и городских мельниц. Они занимались также караванной торговлей и продажей черных рабов. Бискри были водоносами, полицейскими и особенно носильщиками, а также вывозили нечистоты. Они жили в соломенных гурби в предместье Баб-Азун или спали под открытым небом. Сложное по составу население гетто включало небольшое число евреев африканского происхождения, похожих на туземных бедняков, и многочисленных эмигрантов, прибывших с Балеарских островов в конце XIII века (шеклиин), затем столетие спустя (кибусиин) и особенно после 1492 года из Испании. Кибусиин 1391 года, среди которых было много раввинов, представляли собой духовную и торговую аристократию. Они были «подлинными основателями алжирского иудейства». Хайраддин разрешил евреям обосновываться в Регентстве на постоянное жительство, хотя и ограничил число их заведений; при этом если они и приобрели в скором времени влияние на деловую жизнь, особенно по части реализации не потребляемой на месте добычи, то все же постоянно подвергались оскорблениям со стороны других жителей, были обязаны носить особую одежду и облагались подушной податью.

Европейцы были представлены несколькими торговцами и большим числом пленников. Алжир не придавал торговле большого значения; зато средиземноморские, особенно марсельские, купцы (еще до 1550 года) создавали там свои фактории. Король Франции, считавший своим долгом контролировать деятельность подданных, использовал свое влияние при бейлербеях, чтобы учредить в 1564 году в Алжире пост консула; потребовался, однако, весь авторитет Порты, чтобы покончить с оппозицией алжирцев, которая была побеждена лишь в 1580 году. Пять лет спустя англичане также послали в Алжир своего представителя, но без прерогатив консула. В Алжире было, кроме того, множество пленных. Во времена Хаэдо их было около 25 тысяч, и раисы выбрасывали их сотнями на рынок Бадестана.

Разнообразие языков было почти столь же велико, как и разнообразие рас. Турецкий язык был языком официальным, языком военной и морской аристократии, так как все ренегаты в конце концов начинали говорить по-турецки. Видное место сохранял арабский диалект: на нем говорили не только старые горожане (баляди) и иммигранты из Испании, но он был единственным языком, который был понятен окрестным племенам. Хаэдо ничего не говорит о берберском языке, но поскольку он отмечает наличие в Алжире большого числа кабилов, которые жили со своими семьями, мы вправе утверждать, что по меньшей мере в определенных кварталах и во многих домах говорили на кабильском и мзабитском диалектах. Наконец, рабы, многие европейские купцы, а также некоторое число ренегатов нового завоза пользовались lingua franca — языком, применявшимся при деловых отношениях, который состоял из смешения арабского, испанского, турецкого, итальянского и провансальского. После битвы «Трех королей» в него вошли кое-какие португальские слова, так как в то время в Алжире внезапно появилось много португальских рабов, проданных аль-Мансуром.