Чтение онлайн

Увеличение потребностей в рабочей силе в строительном секторе, художественном ремесле и в сфере услуг различного рода не могло в достаточной мере воздействовать на рынок рабочей силы, потому что постоянно сохранялся приток населения из всех частей империи. Ни возобновление процесса колонизации Цезарем и Августом, ни потребность в рекрутах для легионов не могли надолго разрешить эту проблему.

Потеря однородности римских граждан была одновременно и результатом римской гражданско-правовой политики, о которой будет сказано далее. Однако уже здесь нужно вспомнить о том факте, что с I в. до н.э. начались новые процессы, вызванные коллективными предоставлениями римского гражданского права и ростом индивидуальных присвоений этого права. Предоставление Цезарем римского гражданского права всем италийским союзникам после Союзнической войны (91—89 гг. до н.э.) и всем жителям Северной Италии было апогеем той политики, которая юридически зафиксировала романизацию Италии.

С другой стороны, свободными римскими гражданами были апостолы Павел, Гай Юлий Еврикл, доверенное лицо Августа в Спарте или сириец Гай Юлий Никанор, который был так богат, что смог купить остров Саламин и подарить его Афинам.

При принципате группа римских граждан охватывала не только прежний городской и деревенский плебс Рима, но также и часть очень активных, равных с точки зрения гражданского права жителей Италии и колоний, а также легионеров. Она охватывала также часть муниципальной аристократии, представителей местного и регионального правящего слоя, то есть тот важный круг лиц, который идентифицировал себя с делом Рима и совершенно сознательно поддерживал его власть.

После Августа римские принцепсы были вынуждены продолжать те обширные меры по обеспечению, к которым привыкли беднейшие свободные граждане Рима со времени Цезаря, и на исполнении которых они постоянно настаивали. Это относится к бесплатному обеспечению зерном, которое было введено народным трибуном Клодием в 58 г. до н.э., к денежным и продуктовым подаркам, которые Цезарь в 46 г. до н.э. довел до невиданных до сих пор размеров, выдав каждому гражданину по 100 динариев, по 10 шеффелей зерна и по 10 литров масла. Несмотря на все злоупотребления, которые были связаны с этой системой денежных подарков, процесс стал необратимым.

Так, по праздничным поводам, таким, как вступление в управление государством, триумф, усыновление или назначение наследника, раздавались огромные суммы в надежде завоевать популярность. Денежные и продуктовые подарки были важнейшим признаком щедрости принцепса. Получатели при этом заносились в списки и получали сначала бронзовые или свинцовые марки, которые отоваривали потом у ответственного за это чиновника. При Калигуле и Нероне, особенно щедрых на подарки, эти старые формы были отменены, монеты и ценные предметы хаотически расшвыривались, чем пользовались также и неграждане. Однако такие эксцессы были исключением.

Величина распределяемых сумм при Августе и в течение I в.н.э. оставалась приблизительно постоянной. Так, первый принцепс сообщает о восьми подарках на сумму от 60 до 100 динариев каждый, которые он раздал между 44 и 2 г. до н.э. У Домициана засвидетельствовано три подарка на сумму в 75 динариев каждый. Потом денежные суммы значительно повысились, при Траяне до 650 динариев, при Адриане до 1 000, при Антонине Пие до 800, при Марке Аврелии и Коммоде до 850, при Септимии Севере до 1 100 динариев, а потом при Каракалле и Севере Александре упали до 400—600 динариев.

Распределяемое количество зерна, наоборот, не изменилось. Оно составляло 5 люций в месяц на каждого получателя (люций = приблизительно 8,75), что соответствовало тому количеству, которое Катон когда-то предусмотрел для занятых тяжелым трудом рабов, и превышало рацион (3 люция) римского легионера во времена Республики. Однако этого количества для одного гражданина было вполне достаточно, но его не хватало, чтобы прокормить семью.

Как и при раздаче зерна и подарков, римские принцепсы придерживались традиции в области проведения игр. Но теперь значительно увеличилось число дней, по которым ежегодно при свободном доступе проводились гонки на колесницах до 10 лошадей на каждую, травля зверей со львами, леопардами, медведями и слонами и, наконец, гладиаторские бои. Если Август ограничился 65 игровыми днями, то в середине IV в.н.э. 10 дней приходилось на гладиаторские бои, 64 дня — на гонки на колесницах, другие соревнования и травлю зверей, 102 дня — на праздничные игры в театре, причем резонанс последних был относительно мал.

Вне сомнений, игры существенно содействовали деполитизации римских граждан и одновременно стабилизации системы принципата. Они предоставляли каждому принцепсу возможность вызвать расположение народа к себе и своей семье и непосредственно влиять на общественное мнение. Именно здесь можно было дать выход эмоциям. Примеры Клавдия и Нерона научили, что интерес простого народа к удовольствиям можно использовать и в политических целях.

С другой стороны, однако, игры давали римскому населению возможность осознать свою силу. Во время игр люди могли обращаться с требованиями к принцепсу и магистратам и вынуждать их к немедленному решению или высказыванию их мнения. Здесь при принципате находился показатель общественного мнения, которое первоначально высказывалось на народном собрании. Здесь решался не только вопрос о жизни и смерти побежденного гладиатора, но и под защитой большой массы и анонимности выражалось всякого рода недовольство, и не раз принцепс вынужден был идти на уступки.

В Риме, как ни в одном другом городе, скопился всякого рода сброд. У Петрония, Ювенала и Марциала увековечены образы тунеядцев и пьяниц, обманщиков и сводников, воров, совратителей и доносчиков. Даже у такого автора, как Тацит, преобладает клише о подлом плебсе, уничижительные высказывания о ненадежной, коррумпированной, жаждущей удовольствий, вероломной, бездумно вегетирующей день ото дня массе, из которой Тацит исключает только ту группу, которая благодаря существованию клиентелы связана с большими древними семьями. Вплоть до настоящего времени продолжается общая дискредитация римского плебса, в которую свой вклад внесли классики исторического материализма («Люмпен-пролетарий». MEW, 3,23).

Трудовые будни в большинстве случаев были неинтересны античной литературе. О них известно прежде всего по археологическим и эпиграфическим свидетельствам. Имея в виду современные результаты исследований (Ц.Брант), вряд ли можно оспаривать, что большая масса столичных свободных граждан зарабатывала на жизнь собственным трудом, содержала свою семью, работая ремесленниками, мелкими торговцами, всякого рода прислугой, и нередко гордилась своим трудом.

Эпитафии документируют успехи и неудачи, этику труда и будничную мораль: «Здесь покоится торговец скотом К.Бруций из Марсова поля, честный, порядочный, всеми любимый». Бывший мелкий служащий Т.Флавий Гермес более подробно прославляет себя: «Я наслаждаюсь заслуженным сладким покоем; доверенное мне имущество я всегда возвращал, с друзьями я всегда был неразлучен, я не нарушил чужого брака и других не хотел бы в этом обвинять. Моя любимая жена жила со мной в мире и согласии. Я добился, чего мог, и никогда не судился. У меня был только один друг, который честно выполнил по отношению ко мне все обязательства». Л.Лициний Непот, наоборот, был человеком «на жизнь которого никто не может всерьез пожаловаться. Он надеялся стать богатым с помощью торговли, но был обманут в этой надежде многими друзьями, которым он делал только добро».

Как уже было упомянуто, институт клиентелы при принципате продолжал существовать. Хотя он уже давно потерял свое политическое значение, но оставался крайне необходимым для римской аристократии в целях демонстрации ее социального престижа. Поэтому денежными подарками она по крайней мере облегчала существование многим свободным гражданам. Марциал, который сам долго был клиентом, хорошо знал этот жребий:

Теперь ты обещаешь мне три динария; ты хочешь,

Басс, чтобы я завтра поклонился тебе в Атрии,

Оставался весь день рядом с тобой и шел перед

носилками,

Ни больше, ни меньше, чем десять вдов посетил я с

тобой.

Бедна моя тога, дырява и стара; но —

Три динария! — Басс, за них мне не купить новой!

(«Эпиграммы». IX, 100)

Женским идеалом в Риме был тот образ, который дан в одной эпитафии: «... она пряла шерсть, была набожной, скромной, доброй, чистой и домовитой». Подробнее этот образ представлен другой эпитафией, которую перевел Т.Моммзен и выбрал для того, чтобы охарактеризовать жизнь свободной римлянки: