Чтение онлайн

Абсолютно анахронично ожидать от раннего христианства революционных преобразований общества и, основываясь на равенстве в вере, постулировать реализацию равенства во всех земных вещах. И все же большая доля рабов и вольноотпущенников в раннехристианских общинах — прежде всего ремесленников, торговцев и других представителей среднего слоя — доказывает, что это равенство в вере притягивало рабов. «Упреки в социальной низменности раннего христианства» (Ю.Фогт) вплоть до Юлиана Отступника постоянно возрастали, христианство считалось религией рабов, вольноотпущенников, представителей презренных профессий (сапожников, валяльщиков, шерстянщиков), а также старых женщин и детей. Если многие епископы мира были вольноотпущенниками, если бывший раб Каллист стал епископом Рима (217— 222 гг. н.э.), то это по крайней мере доказывает, что в раннехристианских общинах не было дискриминации рабов, тактическое исключение рабов из епископства является следствием возникновения церковной иерархии с середины III в.н.э. и не в последнюю очередь следствие возведения епископов Константином в аристократическо сословие.

Наконец, нужно особо подчеркнуть, что все высказывания христианских авторов по поводу положения рабов относились исключительно к христианским рабам.

Как ни велик сегодня интерес к артикуляции низших слоев, возможности понять чувства, реакции и менталитет рабов невелики. Оба известнейших автора-раба Публий Сир и Федр разочаровывают так же, как и надписи. Прибывший в Рим из Антиохии Публий Сир во времена Цезаря являлся мимом и автором. Он был отпущен на свободу и прославился своими простыми сентенциями, которые, начиная с Эразма, много переводились и издавались. Происходящий из Македонии Федр, вольноотпущенник Августа, который потом преследовался Сеяном, известен по своим басням о животных в стиле Эзопа, которые объединяли беседу с моралистическими поучениями.

Более недвусмысленно говорят события и факты. Вследствие систематической политики Августа по стабилизации и его гарантий существующих отношений собственности, при принципате было мало больших восстаний рабов. Создание военных постов в Италии, защита от разбойников и беглых рабов, облавы на эти группы, а также юридические и административные меры принцепсов содействовали стабилизации положения.

Первое большое восстание рабов в 24 г.н.э. было спровоцировано бывшим преторианцем в районе Брундизия. Его подавили флотом и гвардейскими формированиями. Из одной сильно испорченной надписи следует, что Южная Италия, особенно Апулия и Калабрия, в последующие годы была очагом волнений рабов, хотя до больших восстаний дело не дошло. По данным Тацита, Клавдий и Нерон тщательно наблюдали за движениями рабов в Южной Италии. Однако, кроме попытки гладиаторов в Пренесте в 64 г.н.э., которая, естественно, напомнила о Спартаке, о других крупных восстаниях рабов в первые два десятилетия нашей эры ничего неизвестно.

Вместо этого рабы участвовали в большом числе смут года четырех императоров и в различных региональных беспорядках. Так нужно понимать мобилизацию рабов восставшим Симоном бар Гиора в 67 г.н.э. в Иудее, беспорядки, вызванные Лженероном на острове Китнос, восстание бывшего флотоводца Аницета в Понте 69 г.н.э. вместе с другими недовольными и рабами в том числе. Этот же потенциал был задействован в войне дезертиров, которую развязал в 186 г.н.э. дезертир Матерн в Галлии и Верхней Германии.

Ввиду больших размеров империи общее число восстаний рабов в первые два века крайне незначительно. В этот отрезок времени преобладало бегство отдельных рабов, которые в большинстве случаев могло казаться перспективным потому, что в аграрном секторе царил дефицит рабочей силы, и потому, что многие землевладельцы отказывались давать разрешение на поиски бежавших рабов в своих имениях. Появление профессиональных ловцов беглых рабов показывает, что попытки рабовладельцев получить назад беглого раба, как правило, терпели неудачу и что на этот факт не могло повлиять назначение вознаграждения за донос, которое доходило до 500 сестерциев. Очевидно, наместники и магистраты неохотно занимались этим сектором, так что Марк Аврелий в конце концов был вынужден усилить государственные средства. Однако принесла ли его инициатива успех, неизвестно.

Тем не менее, в принципе претензии рабовладельца на беглого раба были признаны, и налагался штраф на тех, кто не заявлял о чужом беглом рабе или пользовался им. Если беглого раба ловили, тому следовало ожидать сурового наказания от собственника: от порки, клеймения, заковывания в кандалы и содержания в тюрьме до распятия на кресте.

Римские принцепсы, начиная с Августа, всегда считали себя гарантами социального порядка. Их инициативы при этом шли в разных направлениях. Приоритет прежде всего имели защита собственности и соблюдение действующего права, и это осуществлялось всеми имеющимися в распоряжении средствами. Характерным примером служат уже упомянутые события 61 г.н.э., о которых сообщает Тацит: тогда городского префекта Педания Секунда, который был консулом 43 г.н.э., вероятно, по личным мотивам убил его раб. В соответствии с Силанианским решением сената, вынесенным в августовское время, которое несколько лет спустя было еще раз ужесточено, все рабы, а у Педания их было около 400, которые находились под одной крышей, должны были подвергнуться казни. Когда стало известно об этом намерении, в Риме дело дошло до волнений. Это событие обсуждалось сенатом и Тацитом в диалектике между связью институтов и законов предков, с одной стороны, и приспособления старых норм к правовым нормам настоящего — с другой.

Случай был вызывающим потому, что городской префект после консула был высшим сенаторским должностным лицом столицы и отвечал именно за поддержание покоя и порядка, в широком смысле слова, он был также апелляционной инстанцией для рабов, подвергшихся издевательствам. В изложении Тацита приведена решающая аргументация строгого применения действующего права видным юристом Гаем Кассием Лонгином: «Должны ли мы собирать доказательства по тому делу, по которому мы уже приняли решение? Однако предположим, что мы вынесли решение по нашему случаю, не принимая во внимание более закон. Верите ли вы, что раб задумал план убийства, не произнеся ни одного угрожающего слова, не обнаружив невольно своего намерения? Но мог ли он действительно не выдать себя, мог ли он без ведома других достать оружие, мог ли он миновать стражу, мог ли он открыть дверь спальни, зажечь свет и совершить убийство без того, чтобы кто-нибудь об этом не узнал? Грозящее преступление обнаруживает себя разными способами, и если умрут рабы, которые не сообщили об этом своему господину, мы сможем жить среди рабов, сможем быть спокойными среди тех, кто перед нами дрожит, сможем отомстить тем, кто покушается на нашу жизнь. Наши предки не доверяли взглядам своих рабов, даже если они родились на их земле и в их доме, и с молоком матери впитали любовь к своему господину. Мы же теперь имеем среди наших рабов людей, имеющих другие обычаи, другую религию или вообще никакой. Такой набранный без разбора сброд держать в узде может только страх. Но должны пострадать и невинные! Если мы за убитого господина убьем каждого десятого человека, то жребий падет не только на труса, но и на смелого. Каждое общее определение заключает в себе несправедливость, но жалость, которую вызывает отдельный человек, будет возмещена пользой в интересах всех нас».

Против рассуждений Кассия не выступил ни один человек, но сбивчивые голоса звучали все громче. Люди выражали сочувствие по поводу числа, молодости, пола, несомненной невиновности многих жертв. Но верх взяла партия, которая была согласна со смертной казнью. Однако исполнение ее было невозможно — народ стоял плотной массой и угрожал градом камней и поджогом. Так как принцепс издал осуждающий граждан эдикт, вся улица, куда были приведены приговоренные, была заблокировала солдатами. Цингоний Варрон внес предложение выслать из Италии также и вольноотпущенников, которые находились под одной крышей с убитым. Однако принцепс не дал на это согласие. «Древнее право не было сохранено из-за сочувствующих порывов, но и не было отягощено жестокими прихотями» (Тацит. «Анналы», 14,44— 45).

С другой стороны, римские принцепсы стремились прекратить эксцессы обращения с рабами с помощью законодательства и отдельных указов. Как уже упоминалось нами, при Тиберии судебной инстанцией для разбирательства жалоб на плохое обращение с рабами был городской префект. Рабы могли по крайней мере добиться продажи другому хозяину. Кроме того, было принято, что подвергшиеся мучениям рабы приносили свои жалобы к статуям принцепсов или просили убежища в храмах. Во II в.н.э. принцепсы предприняли прямое вмешательство в права рабовладельцев. Так, Адриан сослал на пять лет богатую Умбрицию за то, что она плохо обращалась с рабами, а Антонин Пий в своем рескрипте к проконсулу провинции Бетика Элию Марциану высказал следующее: «Власть хозяев над их рабами должна быть полностью признана, и никто не может отнять это право хозяев. Однако интересы хозяев заключаются в том, чтобы им было не отказано в помощи против жестокости, голода и вопиющей несправедливости, на которую они вправе рассчитывать. Поэтому пойди навстречу жалобам тех, кто из дома Юлия Сабина убежал к статуе. И если ты выяснишь, что с ними обращались хуже, чем того требует справедливость, и что они подверглись несправедливости, прикажи продать их так, чтобы они не вернулись под власть Сабина. Если он воспротивится моему распоряжению, то он должен знать, что я за это строго накажу» («Дигесты», 1,6.2).

Здесь не место обсуждать разнообразные оценки римского рабства при принципате. Никакого сомнения не может быть в том, что этот институт для общества и экономики империи был основополагающим и что, несмотря на все попытки гуманизации, он оставался латентной опасностью. 200 лет тому назад Лессинг сформулировал его оценку так: «Разве не должен человек стыдиться свободы, которой он пользуется, если он имеет другого человека рабом?»

Вольноотпущенники

Освобождение рабов уже во времена поздней Республики достигло такого существенного размера, что Август был вынужден регламентировать этот процесс и ограничить массовые освобождения. При легитимация этих ограничивающих государственных мер, урезающих абсолютную власть владельца, исходили из того факта, что частно-правовое решение на освобождение было связано с гражданско-правовой квалификацией, которая требовала, чтобы родившиеся после освобождения дети отпущенных на свободу рабов, приравнивались к детям свободных римских граждан.

По всей видимости, готовность к освобождению при принципате еще больше возросла. В соответствии со статистическими исследованиями (Г. Альфёльди) предполагается, что в Риме и Италии более половины всех рабов в городах отпускались на свободу до достижения ими тридцатилетнего возраста. Причем, число женщин превышает число мужчин, особенно в возрастной группе между 15— 30 годами.

Как бы ни были проблематичны эти цифры, в распространении самой этой практики сомневаться не стоит, даже если и не было никакого автоматизма освобождения. Также было бы ошибочно подозревать в этом феномене влияние гуманитарных, особенно стоических и естественноправовых идей. Предоставление свободы было скорее в интересах самих рабовладельцев. Если этот шанс существовал на деле, то бессрочные бесправие и несвобода раба фактически имели ограниченные сроки. Возрастала готовность рабов к лояльному отношению, к примирению со статусом и к эффективной работе, т.к. только при соответствующем усердии рабы могли надеяться на получение свободы,