Чтение онлайн

Некоторые из приведённых примеров с метатезой относятся к сравнительно позднему времени. Однако было бы ошибочным считать, что метатеза не встречалась в более ранние эпохи. Такие параллели, как русское ка-менъ — литовское ak-meni[ 'aкьмени:] (винительный падеж единственного числа) ‘камень’, греческое ak-mon['aкмо. н] ‘наковальня’, древнеиндийское as-man['aшман] ‘камень’; русское pa-тай — литовское ar-tojas[арт'o:яс] ‘пахарь’, русское ра-ло, чешское r'a-dlo[р'a:дло] — литовское ar-klas['aрклас] ‘соха’ и др. показывают, что в ряде случаев факт метатезы в русском и других славянских языках может быть установлен только с помощью материала родственных индоевропейских языков.

Выше мы уже видели, что именно учёт метатезы у ряда производных глагола *ра-ти( орать) ‘пахать’ позволил объяснить этимологию русского слова ра-мень, которое относится к литовской форме винительного падежа ar-meni['aрьмени:] ‘пашня’ точно так же, как ка-меньотносится к ak-meni.

Очень часто простые имена и глаголы, играющие исключительно важную роль в этимологических исследованиях, исчезают из языка. Их вытесняют более сложные слова, «отягощенные» различными суффиксами, значение которых, однако, оказалось «стертым» по мере развития языка.

Возьмём, например, такую группу русских слов: палка, кольцо, солнце, сердце, улица, овца, палец. Все они исторически представляют собой образования с уменьшительным суффиксом *-k– , который в ряде позиций изменился в — ц-. Но уменьшительное значение этими словами было утрачено. Поэтому каждое из них послужило основой для образований с новыми уменьшительными суффиксами: палка — палочка, кольцо — колечко, солнце — солнышко, сердце — сердечкои т. д.

В то же время мы можем определённо утверждать, что каждое из перечисленных выше слов само когда-то было словом с уменьшительным значением. Об этом свидетельствуют следующие сопоставления: корка — кора, горка — гора, жилка — жила, но: палка — х; словцо — слово, мясцо — мясо, озерцо — озеро, но: кольцо — х; блюдце — блюдо, оконце — окно, но: солнце — х, сердце — х; девица — дева, лужица — лужа, рожица — рожа, но: улица — х; грязца — грязь, пыльца — пыль, рысца — рысь, но: овца — х; хлебец — хлеб, супец — суп, братец — брат, но: палец — х.

Во всех приведённых случаях знаком хотмечено то исчезнувшее простое существительное, которое послужило основой для образования соответствующего уменьшительного слова. Исчезнувшие слова сохранили свои следы или в родственных языках (польское pala[п'aла] ‘дубина’, литовское sirdis[ширьд'uс] ‘сердце’, латышское ovis['oвис] ‘овца’ и др.), или в самом русском языке: солн-о-ворот, пере-ул-ок, серд-о-боль-ный, бес-пал-ый. Именно утрата простых основ в языке привела к тому, что их место заняли производные с уменьшительным суффиксом, но эту уменьшительность мы уже не воспринимаем, ибо нам не с чем эти образования сравнивать. Например, для слова палец у нас нет объекта для сравнения, как в случаях братец — братили хлебец — хлеб.

Интересно, что подобную же тенденцию вытеснения простых слов их производными с уменьшительным суффиксом мы встречаем во многих языках мира. Например, во французском языке слова со значениями ‘солнце’, ‘ручей’, ‘птица’ и др. восходят к латинским существительным ‘солнышко’, ‘ручеек’, ‘птичка’ и т. п.

Эта особенность, характерная не только для существительных, но также для глаголов и других частей речи, значительно затрудняет этимологический анализ, так как язык часто утрачивает именно те простейшие слова, опора на которые обычно и составляет сущность И главную цель этимологического исследования.

В главах, посвященных семантике, нас в первую очередь интересовали общие закономерности, которые проявляются при изменениях значения слова. Но, к сожалению (для этимологов, а не для языка!), далеко не во всех случаях семантическое развитие подчиняется одним и тем же закономерностям. Очень часто история слова дает нам примеры того, как одинаковые исходные данные приводят к весьма различным, подчас — даже противоположным результатам.

Так, например, русские прилагательные мелкийи крупныйотражают близкую семантическую модель, в основе которой лежит значение ‘толочь’: 1) ‘толочь’ -> ‘толчёное (зерно)’ -> ‘крупа; мука’ -> ‘мелко размолотый’ (слово мелкий); 2) ‘толочь’ -> ‘толчёное (зерно)’ -> ‘крупа; мука’ -> ‘крупно размолотый’ (слово крупный).

Для первого прилагательного исходным был глагольный корень *mel-/*mol– (сравните: молоть). Во втором случае производные с простым глагольным корнем были утрачены в языке, но близость к первой модели подтверждается такими древнерусскими словами, как крупыи‘мелкий’ (!) и крупљти‘мельчать’. Очевидно, что противопоставление прилагательных мелкийи крупныйотражает различные результаты размельчения зерна: мелкое — это зерно молотое, а крупное — лишь раздробленное в крупу(слово, находящееся в родстве с сербскохорватским глаголом крушити‘раздроблять’). Примером в реалиях здесь может послужить приготовляемая из ячменя ячневая крупа и ячневая мука.

При сопоставлении двух родственных слов — русского благой‘добрый, хороший’ и литовского blogas[бл'o:гас] ‘плохой’ — мы убеждаемся, что одно и то же (по своему происхождению) слово может приобрести в разных языках прямо противоположные значения. Кстати, такие русские слова и выражения, как блажнойили кричать благим матом, отражают значения более близкие к литовскому blogas, чем к русскому благой.

Другим примером столь же резкого расхождения значений может служить такая пара слов, как древнерусское поносити‘ругать, оскорблять’ и сербское пон'oсити‘гордиться’. Немецкое слово Knecht[кнехт] ‘слуга’ находится в самом близком родстве с английским knight[найт] ‘рыцарь’, а немецкое Knabe[кн'a:бе] ‘мальчик’ с английским knave[нейв] ‘мошенник’.

Во всех рассмотренных нами примерах факт родства или наличие семантической связи между приведёнными словами можно установить с помощью различных «промежуточных звеньев». Но сколько в каждом языке можно найти таких случаев, когда эти «промежуточные звенья» оказались утраченными и мы сталкиваемся лишь с конечными результатами семантических расхождений? К сожалению, это вопрос, который гораздо легче задать, чем на него ответить. И именно здесь этимолог сталкивается с наиболее серьёзными затруднениями в процессе анализа семантической истории слова.

Слова в языке употребляются не только в их прямом, но и в переносном смысле. Причём нередки случаи, когда в прямом своём смысле слово перестаёт употребляться, сохраняя лишь вторичное, то есть переносное значение. Это, как правило, приводит к тому, что слово утрачивает свои очевидные этимологические связи в языке. Этимология слова оказывается замаскированной его новым значением.

Метафора (от греческого metaphora[метафор'a:] ‘перенос’) в различных её видах — довольно распространённое явление в языке. Возьмём хотя бы русский глагол стрелять, этимологически означающий ‘метать стрелы’. Впоследствии значение этого глагола было перенесено на стрельбу из различных видов огнестрельного оружия. Но этим употребление глагола стрелятьв переносном значении далеко ещё не было ограничено. Сравните использование этого глагола, например, в таких словосочетаниях: стрелять глазами, стрелять папиросы, стрелять кнутом(издавая звук, подобный выстрелу), стреляет в ухе(о резких коротких болевых ощущениях). А теперь представьте себе, что глагол стрелятьдошёл бы до нас только в одном из его переносных значений — допустим, в значении ‘просить, выпрашивать’ ( стрелять папиросы). Легко ли в этом случае было бы установить этимологию глагола стрелять? А ведь такого рода случаев в истории языка, по-видимому, было немало!