К востоку от Арбата
Шрифт:
— Ни с кем об этом не говори. Даже со мной.
Дома повторил с нажимом:
— Запомни на всю жизнь. Ни слова.
Брат поселил ее в вилле под Варшавой. Вилла была шикарная, и она перебралась в домик сторожа. Она любила рубить дрова, но в дом провели центральное отопление, и рубить стало незачем. Знакомый из Косова-Полесского рассказал, что Юзефа, ее младшего брата, русские застрелили в тридцать девятом, потому что он не захотел отдать им свой велосипед. Антония разыскать не удалось. Льва Соломоновича П. освободить досрочно тоже не удалось. Анна пыталась поговорить об этом со Станиславом, но он ее не слушал. Даже про дощечку не удалось рассказать. (Про дощечку с надписью «Антоний Р…», которая потерялась где-то в тайге.)
В пятьдесят пятом Анну послали в Москву — заниматься репатриацией поляков. Она зашла к Саре.
— Брат вернулся, — сказала Сара.
— Аня, — сказал Лев Соломонович П., — я вернулся не один. Думаю, вам надо познакомиться.
Анне было неприятно, что он назвал ее уменьшительным именем.
— Познакомиться? — удивилась она. — Да зачем же?..
В ссылке он женился. Жена была вольнонаемной, то есть имела нормальную работу, жилье, паспорт и свободу передвижения. Брак с вольнонаемной — огромное благо для ссыльного. Это означает настоящий дом, настоящую еду, настоящую женщину в настоящей постели…
— У тебя есть дочь, — сказала Анна. — Я понимаю, ты этой женщине многим обязан, но у нас с тобой дочь. — И тут выяснилось, что у вольнонаемной и Льва Соломоновича П. двое детей.
В Москве начался XX съезд. Все только и говорили о преступлениях, лагерях и докладе Хрущева, но Анну Р. преступления не интересовали. Известие о том, что Валя, жена Антония, после его ареста развлекалась с дружками из НКВД — их смех и пение слышал весь дом, — тоже оставило ее равнодушной. Анну Р. занимала одна-единственная мысль: вернется к ней Лев Соломонович или останется с вольнонаемной? Когда стало ясно, что Лев Соломонович к ней не вернется, Анна Р. взяла дочку за руку…
В аэропорту ее встретил Станислав Р. Он больше не был министром. В машине сказал:
— Обо мне пишут в газетах… Пишут о преступлениях, но я ничего не знал.
Анна не стала ему напоминать ни об их разговорах, ни об Антонии, ни о дощечке с нацарапанной гвоздем надписью. Она думала, что теперь не надо ждать Льва Соломоновича и, в сущности, так даже лучше.
Этой осенью Лев Соломонович П. по-прежнему занимается плазмой. Много лет назад он разработал собственные методы исследования, никогда прежде не применявшиеся, поэтому его часто приглашали председательствовать на разных симпозиумах — то в Париж, то в Амстердам… Этой осенью Льву Соломоновичу исполнилось восемьдесят два года и он впервые поехал за границу. Ему понравился финский лес. «Это был первый лес, который не вызвал у меня агрессии», — сказал он сестре. Сестру Лев Соломонович навещает ежедневно. Поработав с плазмой, идет на дачу царицыного фаворита на Воробьевых горах, в дом для прислуги, разделенный на десятки тесных, неудобных квартир, садится за стол под шелковым абажуром, уцелевшим в блокадном Ленинграде. По каким-то причинам он предпочитает пить чай у сестры, а не со своей женой, бывшей вольнонаемной. Маленькая сгорбленная женщина с жидким старомодным пучком на затылке и большими голубыми глазами ставит перед ним чашку и спрашивает:
— Есть хочешь?
Потом приносит ломтик черствого батона с сыром и начинает рассказывать о последнем камерном концерте в консерватории. Лев Соломонович рассказывает о плазме. Он не огорчился, что ему опять не досталось мясных консервов. Его не расстраивают предсказания астрологов. Он не боится ни морозов, ни голода. Он боится, что в современной лагерной литературе укоренится образ унижения и страха, хотя в лагерях были также люди огромного мужества и силы. Он хотел сказать об этом на Лубянке. Этой осенью там открывали памятный камень — памятник жертвам политических репрессий. Он хотел сказать, что это должен быть памятник и жертвам, и борцам, — и подошел к трибуне.
— Вы есть в списке выступающих? — спросил его один из организаторов митинга, созванного московскими демократами.
— Нет, — ответил Лев Соломонович.
— Значит, вы выступать не будете.
— Почему?
— Потому что вас нет в списке, — сказал демократ и попросил Льва Соломоновича П. отойти от трибуны.