К востоку от Арбата
Шрифт:
— Лучше два письма. Нужно сделать копии приглашения обкома, приложить к нему просьбу Комитета ветеранов и разослать по отделам кадров.
— Письмами займется…
Сегодня у майора Бершанской есть время. День праздничный, и дочь сама сидит с детьми. В будние дни майор Бершанская должна быть дома в два, когда внучки возвращаются из школы, так что до двух она успевает встретиться с пионерами от Комитета ветеранов войны, с женщинами от Комитета советских женщин, с общественностью — по случаю Дня авиации, Дня флота и Дня Победы. А ведь еще надо по магазинам, и обед приготовить, и в парикмахерскую перед встречей успеть. У нее уже все волосы пересушены от этих встреч.
Выступают не все, Себрова, например, молчит. Она всегда была молчаливой и спокойной. Когда разбился ее самолет (была метель, Ирине показалось, что огоньки на земле — это звезды на небе, и она направила самолет туда; погибли четыре девушки), Бершанская сказала: «Ирочка, может, отдохнешь?» Но Себрова оставалась спокойной и на следующую ночь полетела к цели. Себрова — дочь крестьян, до ухода на фронт работала слесарем. Сегодня у нее Золотая звезда героя, муж-инженер, дочь-студентка. Дома достаток. На работе — почет. В перспективе — персональная пенсия.
Другим в жизни не так повезло. От замначштаба ушел муж. Давно пил, а теперь алиментов не платит. Замначштаба в этом году на встречу не пришла: сын служит в армии, приехал на несколько дней в отпуск. По правде говоря, он больше времени проводит с приятелями, чем с ней, и она видит его только по вечерам, но понимает, что это нормально — ему интереснее с ровесниками поговорить, нежели с матерью.
Замначштаба, от которой ушел муж, говорит, что страх — это такое чувство, как будто у тебя нет черепа, как будто мозг обнажен. Когда опасность отступает, череп возвращается на свое место. Если бы она пошла в суд, муж наверняка стал бы платить алименты, двадцать пять процентов от зарплаты или даже тридцать три, потому что на двоих детей. Но она в суд не обращалась, и в парторганизацию тоже, раз сам не платит, так и не надо, лишь бы дочка на свою биохимию поступила, это главное, а там сорок человек на место, и поговаривают, что принимать станут в первую очередь мальчиков.
— Переходим к следующему вопросу. Родители погибших хотят с нами поехать, нужно позаботиться о стариках. Уход за найденными могилами, ответственные — товарищи… Подарки школьникам… А знамя? Надо же с собой знамя взять. — Ох, ничего не выйдет, чтобы взять знамя из музея, нужно множество формальностей. — Ну ладно, без знамени поедем.
Столько дел еще, столько дел.
Это хорошо.
Хорошо, что они всем так нужны.
— У подножья этих трех гор купец Прохоров и выстроил свою мануфактуру, — говорит Александра Павловна, — поэтому она называется Трехгорная. — Александра незаметно заглядывает в книжку, потому что не помнит точно, когда это произошло. — Ага, в тысячу семьсот девяносто девятом… А в тысячу восемьсот тридцать восьмом году здесь была уже тысяча рабочих… А в тысячу девятьсот пятом…
Телефонный звонок.
— Еще не привезли? Что ж такое?..
…а в тысячу девятьсот пятом находился штаб боевых дружин. Прямо здесь, в кухне-столовой. Одиннадцать дней продержалась пролетарская республика района Пресня. А через одиннадцать дней…
Телефон.
— Есть! Сатин, тридцать-ноль-семь. Страшно модный узор и отличные расцветки.
…восстание терпит поражение. Теперь в здании мануфактуры заседает военный суд. Тринадцать рабочих приговорены к смертной казни. Во дворе памятная доска. Тринадцать фамилий. О. Коженевский — двадцать три года, И. Салтыков — двадцать восемь лет, А. Ионычев — двадцать лет, Н. Зернов — восемнадцать лет, К. Захаренко — девятнадцать лет…
Мысли Александры Павловны уже далеко: ведь привезли сатин 30,07. Александра Павловна не может уделить журналистам много времени — фабрика переведена на хозрасчет, на счету каждая минута, каждый метр. Удастся ли выполнить план — зависит не от количества выпущенных метров ткани, а от того, захочет ли кто-то эти метры купить. А сатин 30,07 — это очень модный узор и на «шемизье» точно разберут, так что Александра просто вручает мне свою «шпаргалку» и теперь я могу сама прочитать, что в 1917 году двести рабочих мануфактуры сражались в рядах революционеров, а в 1920 выбрали Ленина в Московский городской совет.
При жизни Ленин четыре раза избирался от фабрики депутатом Московского городского совета, он остался депутатом и после смерти. Все эти годы на его имя выписывается депутатское удостоверение № 1. Его избирательный округ — Трехгорка.
Приближаемся к нашим дням… В последнюю войну рабочие фабрики добровольно сдали две тысячи пятьсот литров крови. Они выпускали ткань, которая шла на форму бойцам и на перевязочный материал…
Чем тогда занималась Александра Павловна? Ей было одиннадцать лет, а Елизавете Цыплухиной — двадцать два. До войны она выйти замуж не успела, а когда война закончилась и ей исполнилось двадцать шесть — уже не могла. В то время мужчин в Советском Союзе было на двадцать миллионов меньше, чем женщин. Про такое явление экономисты говорят: нарушение демографического равновесия. Демографам известно: в наибольшей степени оно коснулось поколений 1919, 1920, 1921 года рождения. Это женщины, которым к моменту начала войны было от двадцати до двадцати двух лет. Мужчины, за которых они собирались замуж, погибли. Елизавета Павловна — 1919 года рождения, а ее сестра — 1920-го. Так что обе сестры Цыплухины остались одинокими, живут вместе, вместе читают книги, ходят в театр и твердят: все у нас не так уж плохо, ведь столько добрых людей вокруг. Сестры пишут письма в инстанции, помогают решить вопросы с жильем, пропиской, трудоустройством и ходатайствуют о досрочном освобождении молодых рабочих мануфактуры, осужденных по статье 216 часть 2 — та хулиганство.
— Конечно, — тут же делает оговорку Елизавета Цыплухина, — хулиганы — это исключение, в основном у нас очень благополучная молодежь.
Вскоре у меня появляется возможность поговорить с представителем благополучной молодежи Трехгорной мануфактуры — Борисом Авериным.
Его специально приводят в директорский кабинет, чему он не удивляется — обычное дело, его часто показывают заграничным корреспондентам. Дедушка Аверина работал на фабрике, и бабушка Аверина, и их сын, то есть отец Бориса, Василий, и две сестры отца, и двое братьев, и дети этих братьев и сестер. Мама Бориса тоже работает на Трехгорке, и двое его братьев, и жена брата. Если считать всех вместе, семья проработала на комбинате двести лет.
История семьи Авериных очень подходит для того, чтобы рассказывать ее иностранным журналистам. Дедушка и бабушка — неграмотные, после революции приехали в Москву из деревни. Отец и мать — уже москвичи, отец окончил начальную школу, а он, Борис, — техникум.
Александра Павловна в тридцать два года стала главным инженером фабрики, на которой работает шесть тысяч человек. У нее муж-инженер и дочь. Есть «Москвич-408», на котором они по воскресеньям ездят за город. Квартира; в квартире — два мебельных гарнитура, чешский и румынский.
— В области мебели наша промышленность пока не достигла должного уровня, — говорит Александра Павловна, и в этой искусной фразе ей удается уместить и критику, и ощущение пропорции (другие отрасли промышленности развиваются успешно), и уверенность (слово «пока»), что все наладится.
Она упаковала в чемодан ветчину на продажу. Надела праздничную блузку — как-никак в столицу едет — и попрощалась с мужем.
До Москвы от их колхоза недалеко. На подводе доехать до станции, а потом всего одну ночь на поезде. Что это в масштабах всей страны?
Она приезжает в Москву. Продает ветчину на рынке. Делает покупки — прежде всего, покупает костюм из джерси для дочери, потому что для любой советской девушки костюм из джерси, купленный в Москве, — признак элегантности. Одновременно наблюдает жизнь большого города, который удивляет ее на каждом шагу.
Она спрашивает у длинноволосой барышни дорогу, а барышня оказывается парнем с модной прической. В квартире золовки берет стоящий на туалетном столике флакончик и брызгает под мышками, не подозревая, что это не духи, а лак для волос. Она то и дело совершает оплошности, каких никогда не совершали героини советских «деревенских» фильмов.