Чтение онлайн

– Вы знаете?

– Мне сказал по секрету об этом Пакито, после моего падения.

Однажды, когда сеньор де Раузан обедал со своими друзьями, завели речь о политике и войне. Сеньор де Сан Лус сказал ему:

– Судя по всему, вас очень волнует политика.

– Ничего подобного, сеньор. Политика – древний идол, которому поклоняются глупцы и спекулянты. Да, я выступил по поводу некоторых вопросов, и за исключением одной речи в парламенте и нескольких заметок в газетах, меня никогда не волновало то, что является великим обманом.

– Вы сказали великий обман?

– Именно. Тираны прикрывались порядком, демагоги – свободой, но все это отвратительная спекуляция. Идея республики Платона, этого мечтательного ума, на сегодня кажется такой ясной, как день, а божественное право королей опирается все на ту же силу, которая есть у них вот уже шесть тысяч лет. Все республиканцы простодушны, а монархисты лицемерны. Мир идет по одному пути, народы – по другому, как реки текут в разных направлениях. Политический порядок – это искусственно созданный порядок; сложись все иначе, Октавиан и Кола ди Риенцо, Наполеон и Бурбоны, Симон Боливар и Фердинанд VII договорились бы между собой, а наша глупость рассмешила бы их. Правила, законы, системы – это образ жизни, способ управления, удобный для правителей, но не для тех, кем они руководят, так что нет среди них нужного человека, прекрасного или совершенного.

– Есть что-то горькое в этих заключениях, – заметил один из присутствующих.

– Нет, сеньор, – ответил кабальеро, – хотя да. Во всех крепких напитках есть горечь осадка, которую ощущаешь, выпивая до дна. Горечь возникает от пресыщения или переживания. Свободная республика – паутина, а права начальников крепки, как сталь.

– А война… вы воевали, сеньор де Раузан? – спросил доктор Ремусат.

– Война – это применение силы против наших ближних, и обычно на уничтожение. Все живые существа ведут войну. В каждой сотне человек один с умом, остальные девяносто девять без ума. Есть львы, и есть овцы. Последних я так называю не за невинность, а за слабость. Могущественный лев при желании отберет последнее. Сильный всегда довлеет над слабым, и власть позволяет действовать так, как ей заблагорассудится.

– Не всегда, сеньор.

– Только когда обстоятельства не могут ей этого позволить. А разве история не является борьбой народов друг с другом или всемогущих против слабых? Цивилизация и христианство не в силах помешать насилию, которое преодолевает любые препятствия, как северный ветер продувает тропический лес. Любая война – это завоевание. Я воевал в Африке против Аб-дель-Кадера, арабского эмира. Война там шла, поскольку Франция была сильна, а Хуссейн-бей – нет.

– Абдель-Кадер – выдающаяся личность нашего века, – сказал Сан Лус.

– Именно так. Его история – еще одно доказательство, что удача бывает не одна. Аб-дель-Кадер обязан известности своим познаниям, которые в другой стране просто смешны.

– Как это, сеньор? – спросил Сан Лус.

– Потому что Аб-дель-Кадер знает только Коран, в котором нет науки, теорий, а одна вера, поэтому и обман. Но этого достаточно, чтобы управлять народным воображением и простыми чувствами. Его восхождение – самая обычная случайность. Аб-дель-Кадер в Европе и Америке не стал бы даже капитаном кавалерии, а в долинах гор Атласа стал великим военным и князем, союзником и врагом Франции.

– Вы знакомы с ним?

– Да, я познакомился с ним, когда тот сдался генералу Ламорисьер с условием, что он уедет в Александрию или в Сан Хуан де Акко, но обещание генерал не исполнил. Аб-дель-Кадер родился в 1806 году, и в двадцать пять лет был признан лучшим наездником Берберии, что мало значит для образованного населения. Аб-дель-Кадер был жесток, хотел воспользоваться французским завоеванием Алжира, чтобы объявить неверным священную войну. Ему дали титул «рубщик христианских голов во имя любви к Богу». Он провозгласил о создания Арабской Империи, был неустрашим, неутомим и изворотлив. Своей славе он обязан материальным обстоятельствам и моралью своего народа, которых использовал, скорее всего по наитию, чем по расчету. И однажды он пал, потому что народ устал от него, как устает любая орда от своего полководца. Потомки унаследовали лишь это имя. Труд его оказался лишь проходящей тучей.

– Вы говорили с ним?

– Да, благодаря владению арабским языком. Его речь была воодушевленной и выдающейся. Он восхищался Наполеоном I; считал себя очень благочестивым, но был скорее амбициозен, чем испытывал религиозную страсть. Офицер генерала Трезель советовал ему заключить мир с Францией и больше не гнаться за приключениями, которые могут стать неудачными. Аб-дель-Кадер сказал: «Три года назад я был лишь одним из четырех сыновей моего отца. Много раз я убивал людей в битвах, чтобы завладеть лошадьми и одеждой, зачем же мне так рано радоваться своей судьбе?» Каждый день я приходил в четыре вечера к дверям его палатки и присутствовал на его молениях. Затем полчаса он проповедовал, осторожно подбирая нужные слова. Его обед был умеренным, но хорошего качества. Он не курил табак и не пил кофе. Ему нравилось рыть канавы, и его одежда была проста, так что от подчиненных его отличали лишь богатое оружие и красивые лошади.

– Как он выглядел?

– Большой живот и средний рост, лицо приятное, но суровое. Черная борода и красивые глаза. Люди обычно звали его новый Югурта. Мужчины – продукты своей среды, они как выращенные растения. Аб-дель-Кадер мог быть лишь полководцем орды. С Кораном в речах и мечом в руках, подобно Мухаммеду, он пробивал себе дорогу. В другой стране Аб-дель-Кадер значил бы не так много, потому что ему не хватало черт варвара, фанатика и восточного колорита его бойцов. Великую личность образуют обстоятельства, время или случайность, которые подняли человека, как ветер поднимает перышко или уносит с собой дубовый лист.

– Это правда, сеньор.

– История вводит нас в заблуждение, она не проверяет, не изучает факты, не отличает заслугу от удачи. Есть случайно прославившиеся люди, которых считают великими, а есть настоящие великаны, которые не добились величия и славы.

– В некоторых случаях очень трудно отличить заслугу от удачи.

– Не всегда. Когда говорят о Моисее, Ганнибале, Цезаре, Наполеоне и других подобных людях, нельзя не согласиться, что их величие – дело гения, а не времени. Чего не скажешь о наследниках чужой власти или тех, кого возвысило дуновение случая.

– Скажите, каково ваше мнение о философии? – спросил один.

– О философии мы все говорим и мало знаем. В основном, философия – это покорность нашим несчастьям.

– Настоящая или мнимая покорность?

– Обе. Настоящая покорность находится внутри, а не снаружи. Мнимая покорность – это лицемерие. Равнодушные темпераменты следует назвать философскими, но их безразличие к предметам жизни основано на презрении, которое испытывают знатоки искусств и советуют другим. В остальном же, человек не готов к страданиям. Никого не обрадует ни физическая, ни моральная боль.

– Однако, некоторым нравится мучиться.

– Это обычная причуда, соответствующая религиозным взглядам, тщеславию или размышлениям об иной природе, например, факирах Индии, аскетах, и других. Боль никому не приятна. Она противоположна наслаждению, в ней черты проклятия. Что касается философов уровня Гольбаха и Руссо, следует согласиться, что они лишь прекрасные безумцы, помешанные на своих собственных парадоксах.

Пакито, непременный участник застолья сеньора де Раузан, желая угодить ему, несвоевременно возобновил дискуссию по поводу светского человека: