Чтение онлайн

– Мне нельзя, Иван Герасимыч.

– А это почему?

– Я от вина меняюсь. Драчуньей становлюсь или плакать начинаю.

– Родственная душа, значит?.. Так для того и пьют. Как еще иначе подерешься или в жилетку кому поплачешь? Не поймет никто, а пьяному сам бог велел. Верно, Марья Федоровна?

– Молчи уж, Иван Герасимыч.

– А у тебя одно на уме - меня стеречь да не пущать...- Он присмотрелся к Ирине Сергеевне.- А что это у тебя глаза на мокром месте? Влажные... Пила уже сегодня? Не могла до нас вытерпеть?

– Хозяйка иначе не пускала.- Так оно и было, но она сама не знала, отчего разнюнилась.

– И чем поили они тебя?

– Самогоном, думаю.

– Знаешь теперь вкус его? Вот он главный зачинщик драк и есть, с него тут все в бутылку и лезут. Ну что, проводим Старый год? Поехали...- Он выпил одним глотком, Ирина Сергеевна - помешкав, Марья Федоровна - без суеты, размеренно.

– Хороший,- одобрила она.- Откуда взял?

– Зинка по старой памяти подбрасывает.- Зина была старшей сестрой в хирургическом отделении, где он прежде работал.- В поликлинике я спирт не беру,- сообщил он Ирине Сергеевне.- Во-первых, дают мало, на инъекции не хватает, во-вторых, главному передают, а он непременно припомнит. Не сразу, а при случае. Ничего особенного не скажет, а не захочешь брать вдругорядь...- Иван Герасимыч примолк, пережидая минутную досаду.- Ладно, господь с ним. Его еще в этот вечер вспоминать... Сколько уже? Одиннадцать двадцать? Телевизор включать не будем? Все равно в Москве еще день, никто нас поздравлять не станет. Там когда справлять начнут, мы уже под столом валяться будем... Ирина Сергевна, скажи что-нибудь... Что это она все помалкивает? Влюбилась, что ли?

– Сама не пойму, Иван Герасимыч.

– Если не понимаешь, значит, влюблена без памяти. Опасное дело. Лучше, когда все ясно: тогда проходит быстрее.

– Специалист!- съязвила Марья Федоровна.

– А в этом деле без вина не разберешься. И каждый раз на ровном месте спотыкаешься. Как наваждение какое! Сейчас все рассказать можно: Марья Федоровна не взыщет...

– Кто сказал?

– Да, конечно, не будешь: тебе уже не до этого.

– А тебе до того?

– Так не о нас же разговор, о ней: у нее все впереди.

– И ты ее учить вздумал?

– Учить не учить, а опытом поделиться можно.

– Так у женщин, наверно, другой опыт, чем у мужчин? Сейчас мы двенадцать часов, с этой чепухой, и пропустим.

– Не пропустим: я слежу... Почему разный опыт? Грешим же вместе? На пару, так сказать?

– Ну и что, Иван Герасимыч?- подстрекнула его Ирина Сергеевна: ее занимали сейчас как раз эти проблемы:- Каким опытом хотели поделиться?

– Да что делиться? Пустяки все, как Марья Федоровна говорит... Кажется, совсем пошлая интрижка: с больной связался, с истеричкой...

– Это еще с кем?!- взъерошилась его супруга.

– Ты ее не знаешь.

– Как я могу кого-то в Петровском не знать?

– С этой стороны не знаешь, во всяком случае...- и продолжил свою исповедь:- Сам понимаешь, что пустое, а как к развязке дело идет, тут тебе и слезы, и признания, и сам размяк: не знаешь, на вечер к ней пришел или на всю жизнь остаться...

– Ничего себе!- поразилась Марья Федоровна.- Кто ж это мог быть у него? Когда это было?

– Когда, когда - в прошлые года.

Ирина Сергеевна вернула его к разговору:

– Вы ж сказали - истеричка?

– Так это разве сразу узнаешь? Это потом ясно становится, а я тебе что, психиатр - такие диагнозы с первого взгляда ставить?.. Домой придешь - там жена: ее тоже вроде любишь...

– Слава богу, не забыл!..- ввернула Марья Федоровна, а Иван Герасимыч продолжал не смущаясь:

– Ей тоже вроде на всю жизнь обязался. Разрывает на части - хоть стреляйся... А потом время пройдет, в себя придешь - ну и олух ты был, думаешь...

Марья Федоровна посмотрела на него презрительно.

– Все-таки есть в вас во всех что-то отвратительное... Давай, Ирина, выпьем. И правда, не люби женатых: они все такие - раздвоенные!..- но переметнулась затем в стан врага своего:- Кого это она себе нашла?

– Да вот сам думаю - кого? Нашелся кто-то - мужики еще не перевелись.

– Почему мужик? Может, молодой человек с приятной наружностью?

– Может, и парень,- согласился, уже безразличнее, Иван Герасимыч, поглядел на часы и спохватился:- Двенадцать почти?! А мы тут разговорами занялись?! Давай! Чтоб был этот год лучше прежнего!..

Потом сели смотреть фотографии. Иван Герасимыч принес из спальни большой семейный альбом в потертой бархатной обложке.

– Сейчас всю нашу подноготную увидишь. Врачи глазам верят, а не ушам... Вот это мы с Марьей Федоровной. В твоем возрасте.

– Вы одногодки?

– Да вроде того... Она только всю жизнь была у меня за старшего.

– Не болтай чепухи!- приказала она, ни в чем не давая ему спуску.- Я тебя на полгода младше!..

На первой странице желтый, потрескавшийся снимок изображал их обоих вскоре после свадьбы: судя по торжественности их вида и по желанию позировать парой. Оба были, конечно, иными, чем теперь: Марья Федоровна робела и серьезничала и была как бы ведома своим мужем, но в этой подчиненности уже угадывалось последующее главенство; Иван Герасимыч же глядел ясным соколом, присевшим лишь для того, чтоб взлететь повыше: нетерпеливый, слегка снисходительный, с дерзким вызовом во всей долговязой артистической фигуре - и тоже в черном костюме, только с бабочкой.

– Никогда бабочки не носил, а тут нашел у приятеля,- сказала Марья Федоровна.

– У Володьки Осипова,- уточнил Иван Герасимыч.- Сейчас завкафедрой в Симферополе.

– И костюм все тот же?- пошутила Ирина Сергеевна, но Иван Герасимыч не принял такого юмора:

– Ну да, тот же! Тот истлел давно... Не такой уж я нищий.

– А что?- вмешалась Марья Федоровна, восстанавливая справедливость.- Не первый, конечно, но третий. Хочешь, посчитаю?

– Она все считает. Отчего женщины так счет любят - не знаешь, Ирина Сергевна?.. Это сразу после института. Я в Новосибирске кончал.

– И Марью Федоровну там нашли?

– Там и нашел. Прилип к ней, как ракушка к крейсеру.

– Опять не так?- заподозрила та.

– Все так. Никаких претензий... А это наш единственный - во всех своих обличиях и регалиях...

Сын их был запечатлен на ряде последовательных снимков: вначале грудной младенец, потом трехлетний мальчик, школьник, наконец - морской офицер в щегольском мундире, очень похожий на отца в его возрасте.

– Что с ним случилось?- осторожно спросила Ирина Сергеевна, боясь задеть рану в сердцах родителей, но Иван Герасимыч отвечал внешне бесстрастно и без запинки: -Да ерунда вышла... Поломка в реакторе. Он на атомной подлодке служил. Надо было буксир вызывать и в порт идти, а начальство решило своими силами неполадку устранить.
– Боялись, что взорвется,- сказала Марья Федоровна.
– Да не этого они боялись!- уже с горячностью опроверг хирург.-Если и боялись чего, так что с должности сымут - за аварию в чужих водах! Они ж кем угодно в таких случаях пожертвуют! Когда под ударом их звездочки! Для них же все остальные - быдло!..- Он помолчал.- Не имели права пускать его туда. А он вызвался - добровольцем. Какую-то трубку там запаял, а туда и носа совать было нельзя. Дурак!

– Нельзя так о покойном, Иван,- сказала жена.

– А как его еще назвать? Дурак - он и есть дурак... Вообще не надо было ему в этот флот идти. Я всегда был против.

– Направили же?

– Мало ли что?!- Иван Герасимыч ощерился в неприятной, оскорбленной гримасе.- Сказался б больным, изобразил психа опасного - его б враз оттуда выставили, комиссовали - ходил бы сейчас на торговом судне, а здесь бы его жена с детьми дожидалась... Они ж не предупреждали никого об опасности!.. Сволочи!..- Он переждал вспышку застарелого гнева.- Ладно, смотри дальше... Это я в отделении. Заведовал когда-то. Сам заведующий, сам доктор, и у меня три сестры, как у Чехова, и четыре санитарки...