Чтение онлайн

— Темно! — слова гаркнул Япон.

Все с каменным молчанием ждали, пока вешали еще две лампы, расставляли свечи.

— Ладно, разглядим друг друга. Господа, я должен сообщить вам неприятную весть: Азербайджан пал. — Никто и звука не проронил. — Мусаватисты не сумели противостоять большевикам. Очередь за нами. Красный дьявол обратит свое обличие к Армении. Если понадобится, мы будем биться до конца. Посмотрим, чья мать разродится сыном. На дорогах, ведущих в Азербайджан, расставить посты, чтобы ни одна птица не сумела перелететь через границу. Где писарь?

— Я здесь, ваше превосходительство.

— Немедленно составь инструкцию для всех сельских комиссаров. Удвоить число комендантов, изолировать всех подозрительных, всех посторонних арестовать, обыскать, выяснить личности и цель их появления здесь.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Мурад!

— Да, ваше превосходительство!

— Получи от местной милиции список всех подозрительных, изолируй их этой же ночью.

— Будет сделано, ваше превосходительство.

— Тачат!

— Слушаюсь.

— Арестовать и допросить тех, с которыми в последнее время общались Сагат и Левон. Действовать только ночью. — И тут же заорал на штабистов: — Зачем вы развесили столько ламп, слепой я, что ли?!

— По вашему приказу, ваше превосходительство!

— Оставьте две, остальные уберите.

Тачат и Мурад вышли на улицу вместе. Было уже за полночь. Мурад сообщил поручику неприятную новость: сбежал конюх Варос и увел с собой черного скакуна.

— Душа моя, тебе давно бы следовало коня подарить мне. Однако ты, как вижу, скряга, но можешь утешиться: переводчика тоже нет. Коня ты потерял, но тебе досталась самая красивая девушка на свете. По поручению Япона я должен допросить Шушан. Уступаю ее тебе как хорошему товарищу. Ступай в дом инженера. Если обнаружишь там Овика, можешь дать рукам волю. Если сбежал, тебе только Шушан может сообщить куда.

Тачат и сам не прочь был допросить Шушан, но он, осторожный и дальновидный, предвидел, что это грозит ему множеством неприятностей. За это благодеяние поручик не потребовал с Мурада хабар.

— Ступай с богом, душа моя. Если пойдет за тебя, значит, святая. Если откажется — помни, что она дочь твоего врага.

Майское солнце уже ощущалось в пустынном Кешкенде. Гордо шел по улице поручик Тачат, заложив руки за спину. Он чувствовал себя выше ростом и мужественней. Погоны он не носил, но это ничего не значило: большинство офицеров гарнизона, в том числе и сам Япон, начинали свою воинскую службу добровольцами или в ополчении, где звания не присуждались, потому и в гарнизоне сохранились офицерские звания русской, болгарской и турецкой армий. Те из них, которые в 1912 году добровольно участвовали в освободительной войне Болгарин, носили свои погоны, бывшие же офицеры турецкой армии, которые во время погромов бились с турками в составе русской армии, сорвали с себя и впредь не носили офицерских знаков отличия. Часть же кадровых офицеров, в том числе поручик Тачат, остерегались носить погоны, потому что, по слухам, власти стали проявлять недоверие к ним. Дашнакское правительство еще не утвердило свои чины и регалии. Честь, отдаваемую ему пехотинцами, поручик относил за счет своих добротных галифе и френча из сукна защитного цвета.

За поручиком следовала группа вооруженного патруля. Они остановились перед заброшенной лачугой, на дверях которой ржавел большой замок. Из щелей глинобитной лачуги выбивалась крапива и бурьян. По приказу поручика замок сбили и толкнули дверь. Спустя несколько минут патрульная группа привела в порядок заброшенную лачугу. Сюда перетащили койку и постель поручика, стол, несколько стульев. Одна комнатушка была предназначена для ночевки, другая должна была служить кабинетом. Патрульная группа устроилась на сеновале за стеной. Поручик назначил часового, а сам отправился в штаб.

Япон допрашивал начальника гарнизонного разведотдела. Поручик подождал, пока того со связанными руками не препроводили под конвоем в тюрьму, одернул на себе мундир и взял под козырек:

— Господин уездный комиссар...

— Медлишь, поручик, — перебил его Япон, все еще не утихомирившись. — Если до полудня не выяснишь, кто был связан...

Не успел Япон досказать, как поручик торжественно доложил:

— Самое важное уже выяснено, ваше превосходительство.

Япон показал рукой на стул. Поручик сел.

— Ну!

— Правительственная телеграмма была получена ночью, а изменники исчезли из гарнизона днем. Стало быть, содержание телеграммы стало им известно раньше, чем вашему превосходительству.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если это не случайное совпадение, выходит, телеграмму скрывали от вас до тех пор, пока изменники организованно не покинут Кешкенда. Будь телеграмма вручена вашему превосходительству раньше и в Кешкенде введено военное положение, разве не ясно, что улизнуть из гарнизона было бы труднее?

Япон встал, поручик также.

— Ты хочешь сказать, что в Кешкенде действовало большевистское подполье?

— Да, ваше превосходительство. Позвольте арестовать писаря и телеграфиста.

Япон молниеносно сообразил, что если это окажется правдой, то подпольная организация успела проделать в Кешкенде разрушительную работу. Исчезновение всей группы или части ее могло означать лишь одно: переход к открытой политической борьбе. И кто оказались предателями! Лучшие офицеры, штабисты! Достаточно правительству узнать об этом, как он вверх тормашками полетит со своего поста уездного комиссара. Поручик в свою очередь все взвесил. «Комиссара сместят, — раздумывал он, — но кто потребует от меня, чтобы я в уезде навел порядок?» Поручику было безразлично, кто сбежит, кто останется. Он сознавал, что политическая карьера дашнаков обречена. Ничего хорошего не ждал он и от большевиков. Тщательным следствием он решил выявить преступников и отдать на суд Япона. Заслужить его полное доверие и бесчинствовать уже ради собственного кармана. А что им готовит завтрашний день, пускай задумываются те, чей карман оттягивает благородный металл.

Япон пристально смотрел поручику в глаза. Хотя и ни слова не было произнесено, но поручик прочел во взгляде Япона: «Осмелишься ли ты, поручик Тачат, отправить без моего ведома какое-либо донесение в Ереван?» Поручик щелкнул каблуками, что означало: «Помимо своих прямых служебных обязанностей, я ни о чем таком и не помышлял, ваше превосходительство».

Япон потряс колокольчиком. Вошел адъютант, затем писарь. Япон приказал писарю отойти к стене, а адъютанту — обезоружить писаря. Когда поручик и адъютант вышли из кабинета, Япон вытащил из кобуры свой маузер и, не сводя глаз с писаря, положил его на стол.

С того дня поручик Тачат стал самым доверенным лицом Япона. В любое время дня ему дано было право являться к комиссару как в дом, так и в штаб.

— Ваше превосходительство, если предатели оставили в Кешкенде своего человека, у них, безусловно, должен быть связной. Им может оказаться женщина, мужчина, ребенок, богач, бедняк. Позвольте мне действовать свободно.

— Действуй, — разрешил Япон.

За считанные дни Тачату удалось выяснить, кто последним видел беглецов Сагата, Левона и Вароса. Ему донесли, что накануне их побега в конюшню заходил Сето, а позже его видели на том берегу Арпы.

— Хоть из-под земли, но найти и доставить сюда Сето, — приказал поручик.

Сето явился. Он был бледен и грустен. На его хламиде был нашит какой-то нелепый карман. «Только у бедняка может быть такой бездонный карман», — подумалось поручику. Он лично обыскал его, нащупал и вынул из кармана серебряную монету, бросил ее на стол.

— Сето, тебя когда-нибудь проводили сквозь строй?

— Да, ваше благородие.

— Мы вынуждены снова повторить экзекуцию.

— Я не выдержу, господин поручик...