Чтение онлайн

— По-твоему, я не приличный человек?

— Что? — смутилась вдова.

— Я пришел за тобой. Есть ли у тебя пожитки, с которыми жаль расстаться?

Вдова ответила не сразу.

— Я не пойду с тобой.

— Дело твое. Я пришел по поручению Овика. Тебе нельзя оставаться в Кешкенде. Скоро начнутся обыски и аресты.

— Жизнь для меня и ломаного гроша не стоит, что я успела повидать на своем веку, кроме голода, унижения, страха?..

— Ты ведь разумная женщина, послушайся меня. Не хочешь идти со мной, ладно, но с кем же ты останешься? Кто за тебя постоит? — Арпик ни слова не проронила. — Повяжи фартук, будто в поле за зеленью идешь. У моста Аяри тебя встретят. Покажешь вот эту бусину. — Варос вынул из нагрудного кармана голубоватую бусину и протянул вдове: — Возьми.

— Я не пойду, — упорствовала Арпик. На бусину она даже не взглянула.

— Пойми, у меня нет времени...

— Ступай куда хочешь, я не задерживаю тебя. Я... я... боюсь жить... боюсь людей... мне ничего не нужно.

Варос насупился, вздохнул:

— Упрямая ты женщина. Я ухожу, но вернусь за тобой.

Долго стояла Арпик у порога, и подумалось ей, что Варос уже никогда не вернется в Кешкенд. И ничего тут не поделаешь. Дай бог ему здоровья. Он ей представился с винтовкой на плече, в горах. «Как же я не сообразила напоить его хотя бы стаканом молока?» И тут же представила, как Япон арестовывает Вароса и расстреливает его. Сердце ее сжалось от жалости. Она вытянула образок из-за пазухи и поцеловала его: «О всемогущая, сохрани его от всяких напастей...»

Когда Сето передавал Сагату и Левону загадочные бусины, а Варос уговаривал Арпик уйти с ним, Овик был в доме инженера. Утром в штабе писарь передал ему пуговицу, после чего Овик поспешил к Варосу и дал ему бусины. Говорили они недолго, и Овик пошел в сторону дома инженера.

Пес радостно залаял. В дверях показалась Шушан.

— Как хорошо, что ты пришел, я так волновалась, мне приснился сон о тебе.

Они уселись на диван. Шушан рассказала, что видела во сне, как едут они вдвоем с Овиком в экипаже по горной дороге. Вокруг цветы, над головой синее небо. И Овик предложил ей выбрать дорогу, ведущую к счастью.

Тут Овик перебил Шушан, взял ее руку и поднес к губам:

— Дорогая моя, твой сон в руку, нам предстоит разлука, благослови меня.

Шушан обомлела:

— Ты уезжаешь?

— В эти тяжелые дни каждый порядочный человек обязан находиться там, где он сможет лучше послужить родине. Мне необходимо уехать из Кешкенда, но я уверен, что расстаемся мы ненадолго.

Шушан с тревогой смотрела на него глазами, полными слез. Едва слышно она произнесла:

— И отец мой уверял, что скоро вернется. Я боюсь за тебя. В этой ненавистной деревне у меня нет родных. Возьми и меня с собой, прошу тебя.

Овику стало не по себе, и все же он решительно сказал:

— Не отчаивайся, родная, мы скоро снова будем вместе, и ничто нас уже не разлучит.

В дверь постучали. Шушан вытирала глаза, Овик пошел открывать. Раздался радостный возглас Джейн:

— Привет!

Овик пригласил Джейн в гостиную. Она занесла на кухню сумку с продуктами и вошла в комнату. Заметив Шушан расстроенной, Джейн кинулась к ней:

— Что с тобой, голубка?

— Ничего, Джейн, пройдет...

Овик присоединился к ним:

— Дело в том, что я ненадолго отлучаюсь из Кешкенда.

— Что ж, в таких случаях говорят: терпение и спокойствие. Ты что, Сюзан, боишься остаться одна? До возвращения Овика я переберусь к тебе. Уверяю, что со мной ты не соскучишься.

— Спасибо тебе, Джейн, — сказал Овик.

— Когда вы намерены ехать? — поинтересовалась Джейн.

— Сегодня. Прямо сейчас. Мне и на минуту нельзя задерживаться.

— Понимаю, важные дела. Не беспокойтесь за Сюзан. Все в божьей воле... Я приготовлю завтрак.

Когда Джейн ушла на кухню, Шушан встала, подошла к Овику:

— Счастливого пути, дорогой, я буду молиться за тебя.

— Спасибо тебе, Шушан. Ну, пора прощаться...

Ночь, укрывшись черным покрывалом, неслышно ступила в Кешкенд и опустилась, точно молчаливая невеста. Гора Арснасар, настороженная, казалось, прислушивалась к звукам тишины. Штабной писарь в длинном пальто, похожем на рясу, прокрадывался во тьме, как сгусток мрака, к дверям уездного комиссара. Часовой окликнул его:

— Стой, кто идет?

— У меня телеграмма для господина комиссара.

— Господин комиссар спит.

— Телеграмма правительственная.

— Не могу разбудить. Передай денщику.

Денщик был занят на кухне. Он вышел на голос писаря, взял телеграмму, взлетел на второй этаж. Япона разбудили. Он протер глаза, передернул плечами, фыркнул:

— Какого черта меня подняли?

— Правительственная телеграмма, ваше превосходительство.

Япон взял телеграмму, подошел к лампе и прочитал:

«Всем уездным комиссарам.

Двадцать восьмого апреля пал независимый Азербайджан. Власть перешла к большевикам. Центральное правительство Армении предупреждает всех уездных комиссаров и национальные советы: будьте бдительны! Всячески выявляйте и карайте большевистских агитаторов. Мятежи, если таковые будут иметь место, должны быть подавлены быстро и решительно. Изолируйте всех подозрительных, независимо от возраста и пола. Лица, скрывающие большевиков и оказывающие им ту или иную поддержку, должны быть строжайше наказаны. Разрешается действовать самостоятельно, прибегать к любым мерам наказания вплоть до расстрелов и повешения.

Центральное правительство революционной дашнакской партии Армении».

Япон швырнул телеграмму на стол, натянул фуражку на глаза и вышел. Ни с кем не перекинувшись и словом, он явился в штаб, уселся в кресло, долго раздумывал и вдруг ударил кулаком по столу. Дневальный вбежал в кабинет.

— Вызвать всех, кто находится в штабе!

Не прошло и минуты, как все штабисты вытянулись перед Японом.

— Чтобы через тридцать минут здесь был весь старший и младший офицерский состав!

Не прошло и получаса, как все гарнизонные офицеры уже сидели перед Японом, уставившись на него.

— Где Сагат и Левон? — заметил их отсутствие комиссар.

— Ваше превосходительство, они еще днем вышли из казармы и до сих пор не вернулись.

— Что?! Кто им дал право?

— Неизвестно, ваше превосходительство, неизвестно, — со своего места отозвался поручик Тачат.

В штабе погас свет.

— У нас не собрание крыс, немедленно дать свет! — гаркнул Япон.

На стену сразу же были навешены две лампы.