Чтение онлайн

Председатель увидал, какое впечатление на лавочника произвели его слова, и решил показать ему свои полномочия.

— Спокойно! Я тебе не Наргиз, так что голоса не повышай. Между производителем и покупателем есть один-единственный посредник: сельский кооператив. До нынешнего времени имелся частный производитель, и потому частная торговля дозволялась. А теперь нет частного производителя. Так что между кем и кем ты посредник? Между государством и колхозником? Не выйдет. Наше государство не такое нищее, чтобы делать частника посредником. Так что закрывай свою лавочку.

Последние слова прозвучали приказом. Потом председатель подтащил пустой ящик к прилавку, сел. Двое — те, что сопровождали председателя, — последовали его примеру. Даниэл, сдерживая обиду и ярость, запер дверь изнутри. Он не намеревался портить отношения с председателем, тем более что брак его еще не был зарегистрирован. Кто знает, как все завтра может обернуться.

Даниэл заставил себя смягчиться.

— Неси, поглядим, что у тебя есть, — не отводя взгляда от лавочника, сказал председатель.

— Сейчас принесу. — Даниэл подошел к двери комнаты и крикнул: — Сатик, неси вино, закуски!..

Председатель растерялся:

— Чудак! Речь идет о списке товаров.

— Черт с ними, с товарами. Хочешь, все спишем.

— Мне был сигнал из уездкома, что ты подрываешь государственную торговлю. Нет, брат, хлеб твой я есть не стану.

— Лавку закрою, но сердце для нашей дружбы не закрою. Вы в дом вошли, а мы с Сатик только что поженились. Так неужто за это по стаканчику не опрокинем? Лавку я нынче не закрою, потом закрою. Но нам из села бежать некуда, друг друга видеть придется.

Даниэл говорил убедительно. Уполномоченные переглянулись между собой, потом посмотрели на председателя. Тот был обезоружен.

— Верно говоришь, Даниэл. По обычаю, мы должны были прийти поздравить вас, но, поскольку брак твой ты еще не оформил, мы медлили. Ведь мы живем по закону...

Сатик тут же принесла на стол вино, хлеб, вареное мясо. Она стеснялась смотреть людям в глаза и выглядела очень растерянной.

Поели, вина попили. И председатель сказал:

— А теперь давай товар твой посмотрим.

Опорожнили ящики. То, чем разрешено было торговать, отложили в сторону. А то, чем запрещено, уполномоченные старательно нагромоздили в середине лавки, будто готовились стрелять по этим товарам, как по мишени. У Даниэла сердце кровью обливалось, но на лице при этом он изображал такую счастливую улыбку, будто люди исполняют его желание. Затем председатель сам составил список товаров, которыми дозволено торговать, поставил под списком круглую сельсоветскую печать и повесил листок на стену. Этим он как бы запрещал покупателям брать все, что вне этого списка. Тут уж Даниэл не стерпел.

— Ну как же быть? — сказал он убито. — Что мне делать с оставшимся товаром? Позвольте его распродать, и все.

— Чтоб тебе с ним не мучиться, мы его просто конфискуем? И тебе спокойнее, и нам, — предложил председатель.

— Я государство не обманывал, чтоб мой товар конфисковывали. Во время нэпа мне разрешили торговать, я и торговал. Теперь не разрешают, я и не буду. Но ведь я закупил товары до этого постановления, — значит, имею право их распродать. А если б закупил после постановления, тогда конфисковывайте, ваше право.

Председатель понял, что Даниэл крепкий орешек. Но и сам он был не лыком шит.

— А может, до постановления ты закупил целый эшелон товара, так что — и при коммунизме его продавать будешь? Закон есть закон. И точка. Приходите в сельсовет, узаконю ваш брак, а то старуха жаловаться начнет, разлучить вас придется.

Всю ночь не спал Даниэл, а на рассвете все-таки вспомнил, что нужно идти в сельсовет. Оживился. На миг даже позабыл об обрушившейся на голову беде. Стал торопить Сатик. Оделись, вышли на улицу. Сатик вся сжалась, платок на самые брови натянула, от Даниэла ни на шаг.

В конторе она села на скамейку у стены и опустила голову. Председатель задал ей вопрос:

— Ты по своей воле пошла к Даниэлу или он тебя силой увел?

«Вчера пил за наше здоровье, а сегодня провокациями занимается», — подумал Даниэл.

— Это я для проформы спрашиваю, — словно прочитав его мысли, тихо добавил председатель. — Это моя обязанность.

Сатик не ответила. Председатель повторил свой вопрос, на сей раз присовокупив:

— Если ты не по доброй воле ушла к нему, Даниэла следует судить.

Сатик кивнула.

— Значит, по доброй воле?

— Да.

Регистрация состоялась.

— Ну, идите, больше никто не имеет права вас оговаривать, а если станут, обращайтесь ко мне, я их приструню.

Вернувшись домой, Сатик несколько раз перечитала брачное свидетельство, спрятала его в сундук, заперла на замок и подумала: «А что сейчас маре [17] делает?»

Ей хотелось сходить к матушке Наргиз, попросить прощения, сказать: мол, я молодая, не устояла, да и страшно бывало одной. Если бы матушка Наргиз простила ее, она почувствовала бы себя вполне счастливой.

Выбрав удобный случай, она зазвала к себе соседку:

— Как маре живет? Хоть бы весточка какая от нее...

— А что тебе до маре? — насупилась соседка. — Если б родная была тебе, так возле б тебя находилась.

Сатик заплакала.

— Мы ведь столько лет под одной крышей жили.

Соседка смягчилась:

— После тебя исхудала вконец, кожа да кости. Заперлась в четырех стенах, слезы льет.

Сатик зарыдала, слезы принесли облегчение.

— Возьми сахару, передай ей, только не говори, что от меня.

«Дело доброе, — подумала соседка, — за это в селе только похвалят».

— Трудно, что ли, — передам.

Сатик дала ей пять голов сахару. Вернувшись домой, соседка тут же две головы припрятала, а остальные расколола так, что еще пять голов получилось. И понесла сахар матушке Наргиз.

— Ослепнуть твоей снохе, но тебя она все-таки не забывает. На, матушка, чаю попьешь.

— Лучше б она меня сперва отравила, а потом уж сбегала, — простонала старуха.

Коммуна пыталась шагать в ногу.