Чтение онлайн

Каков Абалакин! И каков шеф! А впрочем, что сейчас главное? Выяснить, почему проявил характер Абалакин? Не все ли равно? Главное - сообразить, как попасть на вечерние наблюдения.

– Пойдем,- сказал я Юре.- Посидим, выпьем чаю. Мне наблюдать сегодня.

– Ага,- отозвался тот без удивления.- Ребята Абалакина сегодня с одиннадцати. Первый раз на четырехметровом, в порядке ознакомления.

– Спасибо за информацию,- сказал я.

В коттедже Валера заваривал вечерний чай вдвое крепче утреннего. Он жаждал узнать новости, но деликатно молчал. После сумасшедшего дня голова у меня была тяжелой, есть не хотелось, и я выпил подряд три стакана чаю. Неожиданно для себя ночал рассказывать о последней гипотезе - той, которую утром записал в блокноте. Юра слушал внимательно, а Валера глядел оторопело - он узнавал обо всем впервые.

– Дельно,- сказал Юра.- Нужно подумать. Кстати, ты бы попросил Абалакина... Ему все равно, что сегодня ребятам показывать. Пусть дает Новую Хейли. Посмотришь...

Прошли сутки, и что-нибудь наверняка изменилось. Может быть, им не удалось справиться со звездным смерчем, протуберанцы прорвали паутину и огненные реки сейчас текут в пустоте, настигая зеленый шарик. Не зеленый уже, а пурпурный, покрытый пеплом, копотью, лавой...

Пока я размышлял, явился Рамзес Второй.

– Вот что, Луговской,- официально заявил он, не изволив поздороваться.-Прошлой ночью тебя понесло на наблюдения. Ты знаешь, что такое покой?

– Покой,- сказал Юра, глядя в потолок,- это когда лежишь неподвижно, сложив руки на груди, закрыв глаза, и ни о чем не думаешь. Тогда ты называешься покойник.

– Правильно,- согласился Рамзес, не вникая.- Вот и лежи, когда говорят.

– А погода есть?
– спросил я.

– Есть,- ответил бесхитростный Рамзес.-Так ты понял? Покой. Никаких наблюдений.

– Ладно,- я махнул рукой, начал одеваться.- Драться будешь, Рамзес?

Размес пошел к двери, бормоча что-то под нос. Он не любил, когда перечили медицине.

– Одевайся потеплее,- сказал Юра.- И попробуй уговорить Абалакина...

– Хорошо,- ответил я. Мысли были уже далеко.

– А тетради я завтра добуду,- сказал Юра с неожиданным ожесточением в голосе.- Хватит. Надоело. Сделай то, сделай это. У меня самого есть идеи.

Я оделся и пошел. Ночь... Ночи, собственно, не было. Взошла луна и разнесла темноту в клочья, оставив каждую песчинку на дороге, каждый бугорок на тропе к четырехметровому. Только теперь я понял, почему нашу горку назвали Медвежьим Ухом. Луна высветила деревья на вершине-тонкие стволы, как мачты невидимых клиперов, и гора отбросила на плато странную тень, вязкую и размытую, острую и с фестончиком на макушке. Действительно, похоже на ухо. Название горы дали по ее тени, которую и видно-то не часто. Странное взяло верх над обыденным...

Рейс задерживался - на борту были экскурсанты. Ребята вращали купол, тыкали пальцами в клавиши, гоняя трубу телескопа по склонению и прямому восхождению, дежурный оператор настороженно следил, готовый вмешаться в любую секунду, время шло, и полчаса, выделенные Абалакину, близились к концу.

Оставалось минут десять, когда Абалакин решил, что пора и показать что-нибудь. Он задумчиво стоял перед пультом, и тогда я, легонько оттеснив плечом своего нового шефа, набрал заветные цифры. Абалакин удивленно взглянул на меня, но промолчал. Ребята толкались в тесной люльке, как школьники, хотя смотреть было не на что - Новая Хейли для них слабенькая звездочка и только.

Мы стояли с Абалакиным под люлькой. Он смотрел на меня искоса, может быть, ждал, чтобы я начал разговор.

– На вашем месте,- неожиданно сказал Абалакин,- я бы не осуждал Михаила Викторовича. Конечно, он поступил... странно. Но, может, он прав... Я хочу сказать...

Окончания фразы я не расслышал. Люлька опустилась, ребята высыпались из нее, и я полез наверх. Звездолет стоял на старте, но я был убежден, что рейс сорвется - мало времени.

Начало полета я воспринял как удар, резкий, хлещущий по глазам, ушам, нервам, будто действительно взревели стартовые двигатели. Никогда еще не было такого, но испугаться я не успел - мы прибыли. Золотой диск затопил поле зрения. Звездолет повис над поверхностью Новой Хейли. Никакой сети я не увидел, она растаяла, сгинула, будто ее и не было вовсе. "Проиграли?-подумал я.- Неужели не укротили звезду и я увижу сегодня последние часы цивилизации?"

Сколько продолжалось это купание в звездном свете? Не больше десяти секунд. Чуть в стороне от диска Новой я легко отыскал свою зеленую блестку. Мне показалось, что я падаю на планету, и от этого неожиданного и жуткого ощущения у меня застучало в висках, подступила тошнота...

Нужно было зацепиться за что-нибудь взглядом, чтобы остановить падение. Я заметил на берегу темно-синего океана бурое пятнышко. Это был город. Серебристые облака, растянувшиеся рваными нитями, бросали на дома и улицы извилистые ломкие тени, и мне казалось, что город-подводный. Все расплывалось в глазах, будто рябь воды мешала разглядеть подробности. Но все же я видел какое-то движение. Что это - машины? Или животные? А может быть, это они? Выстояли перед звездным ураганом, погасили пожары и теперь оплакивают погибших, приводят в порядок хозяйство, восстанавливают заводы... А может, не этим они заняты. Чужую жизнь я видел лишь мгновение, страшное для них, но все же мгновение, не больше. И если я ночь за ночью буду наблюдать за ними, подглядывать через парсеки пустоты, может, тогда я пойму хотя бы крупицу. Что они знают, что могут, чего хотят? Справедливы ли? Летают ли к звездам? Любят?..

Я не уйду из обсерватории, пусть хоть десять Саморуковых требуют моего изгнания. Мое место здесь. Мое и всех таких, как я, если они есть на Земле.

В туманной ряби я видел уже, что дома - не дома, потому что они меняли форму, вытягивались и сжимались, и точки на улицах-вовсе не точки, а диски, очень похожие на тот в полматерика диск-звездолет. "Если это они,- подумал я,то, наверное, и диск с паутиной был одним из них. Огромный и живой, он, может, пожертвовал собой, чтобы могли жить остальные".

Бредовая эта мысль едва успела оформиться в сознании, когда диски заговорили. Мне послышался голос Ларисы и тоненький Людочкин голосок... Неожиданно все перекрыл взволнованный баритон Саморукова. Я подумал, что шеф даст команду у пульта, и я поеду вниз, не увидев, не доглядев, не поняв...

Потом... Что было потом?

В Костиной тетради осталось несколько чистых страниц, и я продолжу записи...

Из больницы мы вышли под вечер. Лариса не торопилась домой, и мы бродили по кривым окраинным улочкам, все время сворачивали только влево и почему-то ни разу не вернулись на прежнее место. Лариса плакала, и мне ничего не оставалось, как придумывать весомые и утешительные слова, хотя у самого на душе скребли кошки. Я так старался успокоить Ларису, что и сам поддался гипнозу слов. Исчезли и злость на Саморукова и тяжелое впечатление от длинных больничных коридоров. Только лицо Кости-осунувшееся, бледное-стояло перед глазами.

Уже третьи сутки Костя не приходит в себя, и неизвестно, чем все это кончится, потому что еще не наступил кризис...

Вижу, что записи мои сумбурны, мысли скачут. Нужно сосредоточиться. Выкурю сигарету и возьмусь опять...

Так. Вернусь к разговору с Ларисой. Когда мы, уже успокоившись, брели по улице Кирова, Лариса сказала:

– Я поругалась с Михаилом. Сначала я не понял, о каком Михаиле речь. С трудом догадался, что Лариса имеет в виду Саморукова.

– Что же,- сказал я,- значит, мы товарищи по несчастью. Я тоже поругался с этим Михаилом. Давно пора.

Я думал, что Лариса не станет продолжать, но ей хотелось выговориться. Думала она о Косте и рассказывала ему, а не мне:

– Знаешь, что сказал Михаил? История эта,- говорит,- лучшее доказательство того, что я бываю прав. Я запретил ему появляться у телескопа. Если бы он послушался, то спокойно паял бы контакты на заводе микроэлектроники. На большее его все равно не хватит. И Михаил ведь не циник... Наверное, его не била жизнь. Наука, наука, а вокруг себя не смотрел. Да и Костя хорош. Ну почему, скажи, не жить им спокойно, как всем людям? Просто жить...