Чтение онлайн

Дальше оставалось только завести верхушку столба в щель и подтолкнуть колесо, чтобы столб удерживал полу открытой.

То, что это сработало так идеально, говорило мне: я на верном пути.

Но войти я всё равно не мог.

Он был моим папой, да. Но он был ещё и мёртвым.

Я ходил взад-вперёд перед домом. Смотрел в темноту как можно глубже, не переступая порог.

Я присел и сказал — тихо, потому что призраки и так всё слышат: — Папа?

Бьюсь об заклад, каждый индейский ребёнок, потерявший отца, делает это рано или поздно. Не знаю, почему это особенно по-индейски. Но думаю, что так.

Он не ответил сразу, но когда ответил, я не мог понять — в ухе это или в голове. В любом случае — как будто он использовал мой собственный голос.

Это было не моё имя, не имя мамы, не имя Дино, и даже не «привет».

Он сказал — что я услышал: Смотри .

У меня мгновенно встал ком в горле. Я упал назад, сел в пыль — мышцы у всех костей сжались плотнее вокруг костей.

Смотри.

Я подался вперёд — решив, что он это и имеет в виду, — но тут шорох за спиной повернул мою голову.

Это был не шелест верхних краёв голенищ, трущихся друг о друга, и не погремушка, зажатая в ладони, чтобы заглушить.

Это был пёс. Стоял прямо там, с длинными нитями слюны до земли.

Он оказался между мной и тем местом, где раньше стоял столб тетерболла. Причина, по которой он просто стоял, — наверное, сомневался, чем заслужил такой подарок. Ждал, когда я окажусь просто миражом, сном.

Который заставлял его пускать слюну до земли.

Сначала, думаю, он пошёл к вырытой яме. За новыми запахами. Может, это была часть его ежедневного маршрута по загону, когда он перепрыгивал через забор, выходил на патруль, на охоту, или что он там делал.

Но теперь вот он я. Поначалу непонятное. Поначалу.

Когда до него дошло, его задние лапы напряглись, сзади взлетела земля, и пасть открылась — рассказать мне, что он собирается со мной сделать.

Я взвизгнул от чистого страха, развернулся и ногами проломил юбку в темноту под домом и только в самый последний момент успел убрать столб тетерболла, чтобы пола закрылась, не пустив пса.

Он царапал по основанию юбки и лаял и рычал так, что остальные псы в конце концов тоже перемахнули через забор — узнать, что тут происходит.

Это я тут происходил.

Я плакал, шмыгал носом, обхватив себя руками, пригибая голову, чтобы не собирать паутину, натянутую под полом гостиной — а если это нижняя сторона гостиной, то чем это место тогда было, правда?

Я бы не произнёс это вслух, даже мысленно.

Я видел, как койоты гонятся за кроликом, когда ничего лучше не найдут. Они не просто немного покопают и бросят — они роют, пока не найдут бьющееся сердце.

Теперь этим кроликом был я.

Псы соседа ждали этого с тех пор, как мы переехали. Единственное, что меня спасало: псы умеют только толкать, но не тянуть, а единственная свободная пола юбки была той, что заходила внахлёст поверх сплошной, — значит, она поддавалась только внутрь, когда-нибудь от бампера машины.

Это не значило, что псы не старались.

Это только бередило нервы, а не наносило постоянного ущерба. Постоянным ущербом стало бы то, когда трое остальных поняли, чем занимался желтовато-белый: совал под юбку одну широкую лопату лапы, чтобы рыть.

Какими бы крупными ни были эти псы и каким острым ни было бы основание юбки, им пришлось бы рыть по-настоящему. Но я был уверен, что они ненавидят меня достаточно. Приз стоил работы.

Я сглотнул, и звук был громким в ушах.

Глаза немного привыкли. Настолько, что солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели и швы в юбке, показывал хотя бы очертания.

Я воображал, что здесь будет пахнуть как в норе, что будет влажно и липко.

Всё было просто сухим и мёртвым.

Я колотил боком кулака по днищу гостиной, хотя видел, что мама уже уехала. Мамы на многое способны, я знал. Не исключено, что она каким-то образом услышит мою нужду через тринадцать миль с работы и налетит на эту стаю с голыми руками.

Вместо ответного стука или шага я получил лицо, полное мелкой пыли — я не успел закрыть глаза.

Потом что-то оказалось на моей руке — что-то с ногами. Я панически отпрянул в стойку или трубу, трясь всей рукой, как будто она горела, и мотылёк ударился мне в лицо. Я мгновенно понял, что это такое, но всё равно дёрнулся назад — в ту же стойку или трубу, или что там было, почти потеряв сознание от удара.

Псы оживились.

Мне больше не нужно было изображать раненого кролика. Я просто им был.

Теперь каждый раз, когда желтовато-белая лапа тыкалась под юбку за новой порцией земли, казалось, будто она тянется вниз прямо из солнца.

После каждой нескольких горстей лапу сменял нос — вдыхал мой страх.

Я отодвигался как можно дальше. Не слишком рационально думал. Всё, что я понимал: чем больше расстояние между мной и ними, тем дольше они будут меня находить.

Если можно отсрочить боль, отсрочиваешь. Даже когда она неизбежна. Особенно когда речь идёт о зубах.

Дальше всего я мог забиться прямо под маминой спальней.

По всему пути туда — только земля и старые мёртвые сорняки, которые, наверное, были живыми, когда этот дом сюда привезли. Они превратились в мумии самих себя, мумии, рассыпавшиеся меньше чем в пыль, когда я их касался. Дважды я ударился головой о что-то острое под домом, и когда начал пригибаться, ударился плечом и спиной ещё три раза — что-то там наверху рвало рубашку и резало, казалось.

Я снова ударил кулаком в пол — просто чтобы сказать, что пробовал, что сделал всё, что мог, — и отполз в самый дальний угол юбки. Мысль была: можно пробиться с этой стороны — отсюда внахлёст мне помогает, — сделать какой-то самоубийственный рывок на крышу насосной, на которую я магически взлечу. Страх даст мне крылья, не знаю.

До щели света в юбке я не добрался.

Вместо этого рука наткнулась на... гнездо?

Оно было одновременно липким и шершавым — будто тот, кто тут жил, натаскал под дом все обломки и мусор, а потом обслюнявил их, пока те не размягчились и не приобрели форму.

Только — нет, не гнездо. Я ощупывал руками, прослеживал очертания.

У гнезда открытый верх.

Это больше напоминало лопнувший кокон.

С пространством внутри, достаточно глубоким, чтобы вместить троих меня.