Чтение онлайн

Первая мысль — рысь: именно из-за рысей, говорят, у соседа столько псов — рыси когда-то воровали дедушкиных кур, теперь это вечная война. Только это совершенно не пахло кошачьим. Не пахло вообще ничем. А у животных всегда есть запах, правда? Даже у хищников — именно поэтому они идут против ветра: не хотят, чтобы их запах забежал вперёд и выдал.

У этого охотника запаха не было.

Он мог прийти с любой стороны.

— Даже через входную дверь, — услышал я себя.

Папа?

Я не сказал этого на этот раз. Не знал, хочу ли, чтобы это оказалось правдой. Не знал, может ли то, что здесь начиналось, вызреть или выпупариться в такой силуэт, который я ощутил, пересекающим гостиную у меня за спиной. Который видел, пересекающим кухню.

Но ведь надо же откуда-то взяться, правда?

Я сказал себе — да, надо.

Потому что призрак — он по сути бесполезен, он просто видение, фантом. Нет никакого смысла в том, что он вообще может взаимодействовать со светом, не говоря уже о полу, человеке или одежде. Значит, ему нужно какое-то органическое начало, верно?

Я всё ещё кивал, соображая.

Когда возвращаешься из мертвых, ты дух, ты ничто, просто остатки намерения, какая-то несвязанная память. Но потом — что, если кошка пробралась в тёмное место вроде этого? Что, если та кошка пришла сюда умирать, потому что её сбила машина или ударила сова, и она лежит в углу, задыхаясь в одиночестве. Только в этом состоянии, когда она ранена вот так, когда эта кошка не следит за собой, как обычно, — что-то другое может прокрасться. Что-то мёртвое.

Именно рана открывает дверь, я знал. Разложение.

Но кошка — не человек.

Теперь та кошка, которая не умирает, только задыхается, должна ждать, пока не вберёт в себя что-то ещё, и что-то ещё, и третье, и четвёртое, и наконец пятидесятое. По одному червю за раз. Можно так выстроить себя, если уплотнить всё вместе. Если помнить, каким ты был.

А если кто-то в жилой части дома наверху — тоже тебя помнил.

Папа вернулся, потому что любил нас, да. Но ещё и потому, что я в него верил.

— Папа! — крикнул я тогда, снова колотя в пол дома плашмя ладонями.

Лицо у меня было в грязи, я знаю: пыль оседала в слёзы и сопли.

Там, где псы рыли, теперь было больше дневного света. Почти достаточно.

Я отполз в гнездо, туда, где папа был перерождён, и левая рука нащупала что-то более правильное по форме, чем всё остальное.

Я поднял это. Видно не было.

Три толчка в сторону — вот щель между двумя панелями. Совсем чуть-чуть света.

Я поднёс находку.

Это была superhero action figure Дино.

Она была целой, как будто её никогда не прокусывали.

Я улыбнулся, понял: это именно то, о чём я говорил маме. Именно. Папа здесь, чтобы починить Дино. Помочь ему. У меня в руках было доказательство.

Я сунул её в карман.

Теперь всё было в расчёте времени.

Только — проблема была в том, что псов четверо, а не один. С одним я мог дождаться, пока он не заберётся под юбку, и тогда пролезть с этой стороны, мчаться к насосной. С четырьмя, однако, им пришлось бы пролезать по одному. Значит: если я пролезу в тот момент, когда один залезает, трое ожидающих своей очереди услышат меня и ринутся за угол дома.

А если дождаться, пока все четыре залезут, первый доберётся до меня, пока четвёртый ещё будет лезть, — и я никогда не успею выбраться.

Выигрышного варианта не было.

Я сказал маме, что мне жаль. Я сказал Дино его цифры до двенадцати и попросил не смеяться над «восемью», как он всегда делал. Это может быть смешным — его смешной снеговик, — но пусть это будет тайно смешным, и просто продолжает: дальше, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Я сказал папе, что это не его вина. Что он никогда бы нас не бросил. Что тот грузовик, наверное, сломал бы шатун в любой день.

К тому моменту я уже плакал навзрыд. От страха, от жалости к себе. Я уже даже представлял: что найдёт Дино, когда придёт один с остановки. Псы, наверное, вытащат меня на улицу. Буду ли я ещё телом? Будет ли он с ним играть, как с белкой или кошкой, которых они разодрали? И вырастет ли он потом, зная, что это было его бедро, которое он перевернул три раза — посмотреть, сколько земли к нему прилипнет?

Мама, конечно, поймёт сразу.

Я надеялся, что она не будет винить себя за то, что переехала сюда. Я надеялся на многое, кроме того, что произошло наконец, в самый последний миг, когда желтовато-белая морда уже была под юбкой, щёлкая и рыча, в безумии.

Что произошло — шаги пересекли пол нашего дома с весом. С нетерпением. Тяжёлые шаги.

И тогда дверь открылась, закрылась, и первый пёс завизжал.

Потом следующий, и следующий, и желтовато-белая голова, застрявшая под юбкой, осталась там. Только теперь изо рта шла кровь.

Дыхание моё сорвалось дважды — я вот-вот закричу, не мог с собой справиться, это поднималось из глубины, которую я не мог заткнуть, — и я вскочил, просто чтобы уйти отсюда, из этого места, из этой картины, из всего, и во что я встал, это была стойка или труба, или я не знал что, только что она была в тысячу раз тверже меня.

Лицо залило холодом, в пальцах защипало — как будто они засыпают все разом, — и единственное, что я знал, пока мир сужался от чёрного до ещё чернее — это рвануться к той одной полосе света, которую я видел.

Очнулся я в объятиях мамы. Всё ещё светило солнце. Она прижимала меня к себе и кричала — кому-то, на кого-то.

Это был сосед. Он стоял на коленях, руки за спиной. Перед ним лежал переломленный пополам дробовик. Именно так я понял, что это дробовик.

Когда я смог видеть лучше, там был помощник шерифа. Высокий. Его шляпа была на земле. Я переводил взгляд с шляпы на голову, будто не понимал, что они могут разделяться.

Сирены в воздухе были машиной скорой помощи — за рассечённой у меня головой.

Когда санитары потянулись ко мне, я отшатнулся от их чудовищных силуэтов, дыхание снова стало глубоким, и мама пошла со мной. Шестнадцать швов. Я их не чувствовал. Не чувствовал потому, что думаю, я наконец впал в шок — меня вели мимо нашего крыльца, где псы рыли землю. Где всё ещё стоял столб тетерболла с колесом, теперь стоя.

Весь перед нашего дома был забрызган кровью, которая засохла, пока я был без сознания.

И — по этой версии — по всей видимости, я снова начал лунатить, как только сознание выпустило контроль.

На глазах каждого уничтоженного пса лежали полоски чёрной ткани. Даже желтовато-белая собачья голова, оставшаяся под юбкой, была вытащена наружу и тоже завязана. На ней повязка была больше похожа на маску. Язык вывалился и распух.

Всё время, пока мне накладывали швы, сосед кричал, что я угроза, что я ненормальный, что так нельзя. Что человек не может вот так разделаться с четырьмя псами, и любой человек, который это делает, заслуживает усыпления — это его богом данный долг, и ему всё равно, сколько помощников пришлёт округ.