Чтение онлайн

Подъёмник приходил пустой, что ещё больше устрашало. Скамьи выплывали на площадку из тумана, разворачивались, уходили вниз, растворяясь в молочном месиве, но не приносили лыжников. Степанов подумал, а не лучше ли в бурю не рисковать, а спуститься обратно в кресле. Но это не считалось положенным. Требовалось спросить разрешения у сотрудника горнолыжной базы, сидевшего в закрытой будке и наблюдавшего за работой механизмов. Новый порыв ветра едва не свалил Степанова, он хотел ухватиться за стоявшего рядом Кальвадоса, но не посмел, не позволила гордость. Трос подъёмника заверещал раненой птицей, дрогнул и остановился. Сотрудник базы вышел из будки, перегородил дорогу на площадку красной лентой, надел лыжи, и без палок, ловкими зигзагами скрылся в тумане. Наверху остались Степанов, Кальвадос и ещё несколько лыжников, не отваживающихся спускаться. Иной дороги не существовало. Направо и налево от трассы различались неухоженный снег и кусты кустарника, гнущегося от ветра. Последнее, что запомнил, и что особенно поразило Степанова, широкое озеро сразу за площадкой. Как оно могло существовать на значительной высоте, одному Богу известно. Создала ли его природа, налили ли люди, тоже загадка. Озеро не замёрзло. Забор из брусьев ограждал берег. Степанов держался за ограждение. Не будь забора, он рисковал бы скатиться в воду, где гуляли барашки волн.

Кальвадос поправлял очки, натягивал перчатки, явно медлил. Степанов подумал, лучше ему спускаться первым. Катающийся лучше Кальвадос скоро догонит. Степанов оттолкнулся, лыжи заскользили по насту. Туман мгновенно поглотил напряжённую фигуру.

Ни разу не упав, Степанов проехал треть пути. Он пересекал трассу по на диагонали, останавливался, разворачивался и, катясь по наклонной, повторял манёвр. Степанов держался относительно уверенно. Главное, стараться не упасть на спуске. Оставшиеся лыжники спускались быстро. При видимости в тумане на вытянутую руку им не трудно было налететь на остановившегося, внезапно появившегося лыжника.

Ветер свистел в ушах. Буран свирепствовал так, что Степанов боялся находиться на краю трассы, где гора круто обрывалась. Существовала серьёзная опасность, что его, сильного, крепкого мужчину повалит, покатит по склону. Лыжи отскочат, но ботинки ему не снять. Беспомощный он будет лежать, полагаясь на милость урагана и проворство розыскных собак. Через снежный шторм внезапно прорвались сдавленные рыдания, поначалу они показались Степанову слуховой галлюцинацией, порождённой взвинченным вниманием. Он не поверил себе. Но рыдания настойчиво вписывались в шум бури. Они существовали въявь.

Степанов ещё проехал по склону, и перед ним из тумана проявились две фигуры, мужская и женская. Мужчина стоял согнувшись. Перед ним в неловкой позе сидела на снегу женщина. Мужчина говорил мягким убеждающим голосом. Женщина отвечала ему криком. Оба лыжника выглядели лет на тридцать. Они производили впечатление людей, хорошо друг друга знающих, если не супругов.

– Нет! Нет! Нет!!! – кричала женщина по-немецки. – Я не поеду дальше. Ехать невозможно!

– Послушай, дорогая, осталось совсем ничего. Ты упала, но сейчас я помогу тебе подняться. И мы поедим дальше,- уговаривал мужчина.

– Ты хочешь, чтобы я умерла! Ты специально затащил меня на эту гору!!- женщина швырнула в мужчину перчаткой. Она снова зарыдала в голос, размазывая по лицу слёзы, которые на ветру тут же превращались в лёд.

Степанов, насколько сумел ловко, подъехал поближе и вежливо спросил, не может ли он быть чем-либо полезен. Мужчина сердито посмотрел на него и ничего не ответил. Женщина попыталась встать, но тут же покачнулась и, упав боком на снег, затряслась в истерике. Степанов не уезжал, беспомощно поглядывая наверх в ожидании чересчур замешкавшегося Кальвадоса. Перед упавшей лыжницей выше по склону стояли предупреждением для других воткнутые в снег палки. Одна лыжа лежала ярдах в четырёх в стороне. Степанов «елочкой» неуклюже пошёл за ней, чтобы принести лыжнице. Он знал, в подобных ситуациях надо помогать. Ему уже подавали палки и лыжи, когда он их терял.

– Я ненавижу горы! Ненавижу!! – плакала неизвестная лыжница.- Я никогда не буду кататься! Под страхом смерти не буду!!!

– Тебе что, больно?- неожиданно холодным голосом спросил лыжник. Ему надоела истерика.

Мимо пролетели лыжники. Они не остановились, торопясь вниз.

– Мне не больно. Мне страшно, чудовище!..- женщина попыталась подняться.

Мужчина протянул ей руку, и она встала.

– Я пойду назад.

– Иди, - равнодушно сказал мужчина.

Женщина тоскливо посмотрела наверх. В пяти шагах начинался туман. Вершину горы скрывала неизвестность. И в хорошую погоду подняться отсюда на площадку «ёлочкой» или, сняв лыжи, в ботинках, стоило изрядного труда.

– Ты затащил меня в горы, ты! Послушался бы меня, поехали отдыхать на море. Валялись бы сейчас на лежаке, грели кости.

– Дорогая, но тебе нравились горы?

– Никогда они мне не нравились! Я врала, чтоб угодить тебе.

– Может быть, ты врала, что и любишь меня?

– Считай, как знаешь!- женщина сняла вторую лыжу и попыталась идти вниз. Она сделала тройку шагов, проваливаясь в снег, и остановилась. Идти не было никакой возможности.

– Знаешь, мне всё надоело…

– А мне тем более!

– Ты мне своими капризами отравила отпуск… Лучше б я обратился в эскорт-агентство.

– Вот и обратись в эскорт-агенство. Там тебе выдадут шлюху. Но ни одна шлюха не полезет с тобой в твои любимые горы! Будь прокляты горы!!

– Я не знал, что мы такие разные, - пробормотал мужчина.- Тогда нам и не следует жить вместе.

– Спустимся – оформим развод!

Мужчина поискал вокруг себя, чем бы бросить в женщину. Она – тоже. Мужчина ничего не нашёл и, сердито нахлобучив лыжную шапочку, надев очки, ловко поехал вниз. Степанов в непрекращающуюся бурю остался вдвоём с неизвестной женщиной на склоне.

Наконец появился Кальвадос. Он виртуозно скользил, спускаясь маленькими поворотами, для чего энергично вращал бёдрами. Седые волосы на шее и за ушами, немногочисленные остатки шевелюры, выбились из-под заснеженной шапки, делая его похожим на переростка - гнома. По изящной дуге Кальвадос приблизился к Степанову и лежавшей на боку даме, резко затормозил, выпустив лыжами струи снега. Степанов с подозрением смотрел на Кальвадоса. Тот отсутствовал так долго, что Степанов успел подумать, не подстроено ли происшествие специально.

Кальвадос объяснил задержку тем, что искал Степанова. Его забывчивость, которой он именовал рассеянность, снова устроила подвох. Кальвадос не заметил, или, заметив, тут же забыл, что Степанов съехал. Он искал Степанова на площадке, предполагая, не застрял ли тот на остановленном подъёмнике, не упал ли в озеро. Степанову забывчивость Кальвадоса, о которой его предупреждали, показалась настолько фантастической, что не шла в голову. Как же Кальвадос руководит крупным капиталом, недоумевал трезвомыслящий, но небогатый московский сыщик.

Степанов и Кальвадос помогли женщине приподняться. Подали ей палки, вторую лыжу. Палки женщина взяла, а вот вторую лыжу никак не хотела надевать. Прижав палки и лыжи к груди, женщина неловко спускалась вниз. Кальвадос и Степанов составляли вынужденный эскорт. Погружённая в собственное расстройство женщина не замечала их неудобств. Кальвадос, привыкший ездить быстро, испытывал трудности в движении медленно. Степанов же, катавшийся исключительно от края к краю, там останавливающийся и неуклюже поворачивающий, сгорал на пламене стыда, что у него появились зрители.