Чтение онлайн

А вот на Рождество всем двором мы ходили колядовать. Кстати, любопытное наблюдение – считалось обязательным крестить детишек не только в нашей семье, но и во всей нашей округе. Итак, в Рождество мы наряжались в самодельные костюмы, которые заранее и с большим терпением готовили. Мастерили их из всего, что только можно было для этого приспособить: старая одежда, старые платки, ленты, бусы. Тщательно разучивали святочные песни и ходили по домам, распевая их. Конечно, в ответ просили сладости и мелкие деньги.

Я помню очень ясно, как уже в подростковом возрасте для меня стало откровением узнать, что в СССР, оказывается, официально нет религии.

В памяти хранится немало и других прекрасных детских воспоминаний – например, о красивейшем озере, располагавшемся недалеко от нашего дома. Правда, сегодня я понимаю, что то, что я запомнил как «озеро», на самом деле было заливом реки Свияги, которая, в свою очередь, является притоком Волги. Летом поверхность Свияги буквально затягивало белыми лилиями. Такое огромное количество цветов создавало ощущение абсолютной красоты. И, признаюсь, уже тогда, в детстве, у меня мелькала мысль, как было бы здорово этот вид нарисовать, чтобы запечатлеть его навеки. Созерцая это богатство естественной красоты, я погружался в мечты. Представлял себе Царевну-лебедь, которая непременно должна жить в самом центре этого «озера».

Однажды мы с дворовыми детьми задумали сделать лодку и отправиться на сбор этих невероятно красивых водяных лилий. За основу для «судна» взяли большое старое корыто, смастерили спереди подобие носовой части и спустили его на воду. «Лодка» в эти первые минуты не пошла ко дну, а, напротив, весьма уверенно держалась на воде. Но мы все равно плыли в страхе, что она может перевернуться. При этом нас завораживала фантастическая, бесконечно чистая и бездонно-глубокая вода. И мы собирали лилии, различая далеко в глубине их прочные стебли, напоминавшие грубые жилы живого существа. Но в одной части «озера» цвет воды существенно отличался – он был мутный, густой, болотистый. Мы как раз приблизились на своем корыте к этому месту, и один из членов нашего «экипажа», парень постарше других, начал рассказывать, что как-то подслушал разговор взрослых, которые говорили, что в нашем «озере» есть воронка – жуткое место. Если воронка засосет, спастись уже не удастся. В лучшем случае, если сильно повезет, человека выбросит за много километров от дома уже в Волге. Шансы на спасение, как нам представлялось в детстве, невелики. Конечно, все мы затряслись, перепугались и сидели так тихо и смирно, боясь пошевелиться, чтобы не раскачать наше судно, что вскоре успешно пристали к берегу. Правда, моя мама затем, уже дома, удивленно спросила, откуда у нас такие красивые водяные лилии… Жаль, что живет вне своего дома-реки эта небесная красота очень недолго.

Я также дорожу памятью и о наших первомайских выходах с отцом в город – в парке имени Свердлова все заполнялось разноцветными шарами, яркими одеждами людей и красивыми транспарантами. Люди не ходили, но как бы вышагивали по городу с песнями, флагами, все празднично одетые. Четко вижу эти обрывки детской памяти и сразу, будто со стороны, представляю себя маленького: в сандаликах 28-го размера, коричневых штанишках с наглаженными мамочкой стрелками и бежевой курточке, – поспешно идущего с отцом, старающегося поспевать за его уверенным тяжелым шагом. Но я горд – я иду с папой за руку по улицам Ульяновска.

Но самое большое детское счастье – бесконечная свобода мечтаний. Я просто обожал лето за то, что в этой время года позволялось допоздна гулять с отцом и слушать его захватывающие рассказы о других странах. Вечерами ему очень нравилось играть на гармошке, особенно на трехрядной саратовской. И я постоянно крутился рядом, подпевал ему и мог под мелодию изобразить целое театральное представление. А ночью я любил развалиться с ним на сеновале: мягкие стебли-нити свежескошенной травы кололи спину, руки и ноги, а в душе пробуждались такие невероятные чувства, что хотелось разговаривать, петь, читать стихи. И мы с папой дышали естественным ароматом обнаженной природы – ароматом терпкого сена и теплой, влажной от росы земли. И отец рассказывал мне захватывающие истории о войне с японцами, многообразии мира, о благородных и не очень пиратах. Теперь, конечно, понимаю, что папа тогда в большей степени о них фантазировал, потому что в жизни, кроме мест, увиденных по долгу службы, толком нигде не был. Но все это не важно, потому что папа был искренним и очень настоящим. Сегодня те далекие вечера и тихие ночи – память о большом счастье. Мы лежали рядом, и я чувствовал его духовную отцовскую поддержку, его сильную любовь ко мне и заботу. Все это те места, откуда я начинал мечтать о будущем!

С братьями мы часто шалили. Забирались на крышу сарая и смотрели на бескрайнее, глубокое ночное небо, усыпанное звездами и украшенное огромной оранжевой луной, и я в своем сознании рисовал невероятные приключения разных героев. Конечно, я мечтал быть похожим на них и даже воображал себя в их команде. Думал, что, когда вырасту, тоже обязательно стану одним из них – благородным пиратом.

Кстати, о братьях. Мы часто дрались. Причем молотили друг друга по старшинству: старший брат поколачивал близнецов – Володю и Толю, те вдвоем давали жару среднему брату, Леше, ну и мне доставалось от них на орехи. Правда, Леша обычно меня защищал. Все это мы творили конечно же, когда родители не видели – боялись их огорчить своими бойкими, задиристыми «братскими» отношениями. Потому что все вместе обожали нашу маму, и не приведи Господь кто-то из нас ее обидит – ему достанется от всех. Но это ни в коем случае не было агрессией или злобой – так, мальчишки есть мальчишки. А вот единственную сестру мы всегда защищали, заступались во дворе и, конечно, в школе. И пожалуй, скажу в оправдание, что иногда драки дома оказывались неплохой закалкой на будущее: в дальнейшем во дворе и школе со всеми своими обидчиками я легко разбирался, и уже очень скоро мои сверстники про меня все поняли, старались лишний раз меня не задирать.

Наша семья была счастливой. И я совсем не брезгую вспоминать о том, как все-таки непросто нам жилось. Потому что в семье Сафроновых в первую очередь ценился не достаток, а доверие, взаимопонимание, уважение и любовь. С малых лет мама учила нас дорожить друг другом, друг друга прощать и любить. И эти безграничная любовь и забота друг о друге воспитали нас свободными, уверенными в себе и в своих силах и целостными. Я с детства знал, что я самый лучший и что даже самые высокие горы мне по плечу. Почему? Потому что об этом мне говорила мама, а мама не станет обманывать. И я убежден, что именно родительская вера, их уверенность в своих детях, а также сила родительских корней повлияли на то, что я стал в жизни тем, кем стал. Более того, уже в достаточно зрелом возрасте, наблюдая за поведением людей, я обнаруживал, что самые агрессивные, закомплексованные и несчастные люди – это недолюбленные в детстве дети, которых лишали тепла, заботы, а также которым не позволяли фантазировать. С другой стороны, я знаю немало успешных людей, которые родились в простых семьях и с детства, как и я, практически ничего не имели, но в жизни добились очень многого. И когда мы с ними вдруг заговариваем о пути к успеху и начинаем вспоминать о том, с чего все начиналось, очень многие из них называют безграничную родительскую поддержку и любовь. Для себя я однозначно определился, что своих родных, близких и детей я люблю и хочу продолжать любить настолько сильно, глубоко и искренне, насколько это умеет делать мое сердце.

Я позволю себе одно отступление и скажу еще несколько, на мой взгляд, очень важных слов о моих родителях. По своему духу, воспитанию и крови они не были мещанами. Возможно, отсюда происходит их такое духовное и очень далекое от классической советской традиции отношение к детям. По материнской линии предки были деревенскими знахарями и лекарями, а по отцовой – священнослужителями аж до двенадцатого колена. Я еще с детства знал, что мой пращур по отцу, Артемий Сафронов, являлся посланником Церкви, который с другими посланниками в 1648 году по приглашению основателя нынешних ульяновских земель Богдана Хитрово прибыл в безвестную крепость, чтобы освятить ее. Крепость в той местности была заложена для защиты восточных российских земель от ногайских татар. Завершив благую миссию, пращур в городе так и остался. В 1780 году после административной реформы Екатерины II город получил называние Симбирск, что означает «город на семи холмах». И уже в 1924 году в память об уроженце города Владимире Ульянове (Ленине) Симбирск переименовали в Ульяновск. Получается, мои предки по отцовской линии были в числе основателей моего родного города, откуда и продолжился род Сафроновых.

С другой стороны, моя мама, происходившая из финско-литовской семьи, была женщиной с уникальным сознанием, вобравшим в себя богатый и интересный исторический путь литовцев – от язычества, просуществовавшего на некоторых землях страны вплоть до XV века, до очень глубоко воспринятого католицизма, который к XVIII–XIX векам стал в Литве духовной основой, источником нравственных ценностей и мудрости. Правда, во время ссылки в Сибирь мама была погружена в православную культуру. Очень много времени проводила среди русских людей, которые, как она неоднократно повторяла, их, ссыльных, приютили, дали кров и хлеб. Если бы не человечность и доброта русских людей, рассказывала нам мама, сосланные в Сибирь литовцы были бы обречены на гибель. Так, постепенно мама перешла в православную христианскую традицию. Но именно от веры в Бога исходят ее стойкость духа и глубокая нравственность. Мама была очень терпимой к людям. Я это понимаю сейчас, вспоминая нашу жизнь в бараке, где все у всех на виду и где она родила пятерых детей. Лишь потом я понял, что такая терпимость и толерантность – тоже черты характера, заложенные на генном уровне: от многовекового соседства литовцев на своей земле бок о бок с татарами, караимами, староверами, немцами, евреями. Литовский характер – это характер свободы и вместе с тем выдержанности, твердости, даже немножко упрямства. Я бы сказал так: характер, взращенный суровыми водами ни с чем не спутываемого Балтийского моря. Женщина, чьи ножки с малолетства ходили по всегда прохладному приморскому песку, смешанному с жесткой, но благоухающей смолами сосновой хвоей, шишками и обломками янтаря, априори другая: и сильная, и утонченная одновременно. Мама, которую, как я говорил, звали литовским именем Она, родилась в 1915 году в деревне Пашиляй то ли Панявежского, то ли Укмяргского уезда Литвы – точно сегодня неизвестно. В июле 1940 года, в возрасте 26 лет, она вместе со всей семьей была сослана в Сибирь, повторив трагическую судьбу многих людей, повинных лишь в том, что они хотели жить лучше, чем им уготовила судьба, поэтому не покладая рук работали на своем небольшом клочке земли. В Литве в 30-е годы у маминой семьи были своя небольшая мельница и свое скромное, но крепкое хозяйство. Но, по мнению других, они были нажившимися. К тому же по крови, как я говорил, род был финско-литовский. А тут еще и все родственники – лекари. То есть в восприятии раскулачивавших они вообще интеллигенты. Всего этого было более чем достаточно, чтобы выселить всю фамилию. Благо, жизнь мамы сложилась таким образом, что она познакомилась с моим отцом. Но для заключения брака с офицером юной Оне пришлось не только изменить документы, но даже заново придумать биографию. Именно поэтому мы, дети, долгое время знали нашу маму как Анну Федоровну. К великому сожалению, из-за бесчисленных переездов подлинные мамины документы были утрачены. Таковы фамильные истории моих родителей, поэтому я и говорю, что кровь во мне и моих братьях сильная. С такой не страшно выходить самостоятельно в большой мир. Даже если и всего остального в жизни придется добиваться самостоятельно.

Но вернусь к своему детству. Приближалось время, когда я должен был пойти в первый класс. Надежды на то, что в учении от меня будет толк, я подавал семье еще в четыре-пять лет. Отличаясь хорошей памятью, в особенности зрительной, я с ходу запоминал образы животных, птиц, мог запомнить текст и рассказывать наизусть единожды услышанные стишки и сказки. Когда мама учила со старшими братьями уроки, я все крутился недалеко от них, делая вид, что в углу именно этой комнаты у меня есть какие-то неотложные дела-игры. Братья никак не могли запомнить какие-нибудь скороговорки или стихотворения. Мама с ними мучилась, билась, повторяла и повторяла. Тут я не выдерживал, поднимался из своего уголка и серьезно говорил: «Саса! Ну сто ты там никак не мозес запомнить?! Там так-то и так-то!» Потом опять тихо, как ни в чем не бывало, усаживался на коврик и продолжал играть. А мама со старшим братом Сашей лишь пораженно смотрели на меня.

Мне очень хотелось уметь читать. Я представлял себе буквы как некое тайное знание, доступное только взрослым. Поэтому мечтал поскорее узнать грамоту, чтобы «законно» повзрослеть. Свою цель я достиг: читать и писать научился еще до школы. И мне действительно стали доступны загадки и тайны волшебных книг сказок. Мама не могла нарадоваться, глядя на то, как каждое утро я брал книгу и самостоятельно, без каких-либо уговоров, не спеша, садился на край кровати и начинал мычать слова. Впрочем, на этом прекратились, с одной стороны, все мои существенные детские достижения, с другой стороны, рухнули поспешные ожидания семьи насчет моей тяги к знаниям. Попав в школу, я понял, что учиться мне совсем не нравится. Мои детские мечты об открытии новых планет и познании новых стран, о которых я с пяти лет узнавал из книг сказок, разбились о необходимость каждый день что-то бездумно зубрить.