Чтение онлайн

Но… Не будь это моя судьба, если бы все в ней шло последовательно и гладко. Я влюбился. Очень серьезно. Опять появилась девушка. А вместе с ней – Рига.

Она была латышкой. Белокурой и светлоглазой. Я увидел ее в театре в Вильнюсе. Решительно собрался с духом, познакомился, и уже после часа беседы в мою голову впервые в жизни закралась мысль о женитьбе. Каждую пятницу после учебы я садился в автобус и мчал шесть часов по трассе Вильнюс – Рига в гости к своей возлюбленной. Ее семья меня приняла, хотя уже тогда не отличалась особой симпатией к русским. Но все это меня не очень интересовало, потому что я просто наслаждался счастьем. Впервые в отношениях с девушкой от меня ничего не требовали, ни в чем не упрекали, не ждали денег. Это была просто любовь. Мы дорожили каждой минутой, проведенной вместе, и сами старались эти минуты сделать наполненными, счастливыми и запоминающимися. В таком режиме «выходного дня» наши отношения продолжались полгода, и вскоре я уже не мог себе представить и дня без своей возлюбленной. Настроился переводиться в Рижскую архитектурнохудожественную академию, а избраннице сделал предложение. Родители подруги одобрили брак. Меня ждал покой остепененной семейной жизни. Но за две недели до свадьбы моя невеста со своей мамой попали в аварию и погибли… Делать в Риге мне больше было нечего.

В целом Прибалтика для меня, как, впрочем, для всякого советского человека моего поколения, была «нашей» Европой, нашей заграницей. (Иногда мне кажется, что в сознании многих людей она таковой осталась по сей день.) Для меня вдвойне символично, что именно в Прибалтике я, мальчик, выросший в индустриальном Ульяновске, впервые попал в какой-то иной мир: изящный, миниатюрный, готический, сдержанно-интеллигентный. Ведь этот край был родиной моей мамы Оны. И сегодня, вспоминая о прибалтийской «тройке» Таллин – Рига – Вильнюс, в моем сознании возникает сразу целый калейдоскоп образов и картинок из юности: костёлы, кирпичные крыши, узкие улочки, медные шпили, «цветущие» сырой «зеленью». Здесь проходили съемки всех советских фильмов, в которых действие происходило в западном государстве или просто сказочной стране. Например, «Приключения Шерлока Холмса и Доктора Ватсона» или «Приключения принца Флоризеля». Во всех городах – невероятный рельеф, оставленный на память местным жителям ледниками, «гулявшими» по территории Европы 20 тыс. лет до н. э. Здесь встретишь спуски и подъемы холмистых земель прямо в центре городов. И набережные, набережные, набережные – рек, озер и конечно же Балтийского моря! Я помню детали: часы, бьющие на ратуше, католики, спешащие в воскресенье в храмы, и горожане, совершенно иначе ощущающие время и по-другому представляющие счастье. Счастье для них – в семье, в общении во время посиделок в маленьких уютных кафе, в возможности быть хозяевами своего свободного времени. А еще особая манера одеваться: виленчане, рижане и таллинцы еще тогда одевались с каким-то особым шармом: то искусно повяжут яркий шарфик поверх пальто, то необычный берет наденут. Образы девушек и женщин играли украшениями из местного «золота» – янтаря. Вся атмосфера была проникнута какой-то интеллигентной особостью, что меня как художника очень волновало, – жители Прибалтики действительно массово интересовались дизайном, живописью и прикладными ремеслами. Особенно я это заметил в Литве. Впрочем, может быть, просто в этой стране из трех Прибалтийских республик СССР я прожил дольше всего. Поэтому и знал ее нравы и пристрастия лучше двух других.

Вильнюс, Каунас, Клайпеда, Шяуляй, Паневежис – это бесконечные выставки и театральные постановки. Думаю, вы помните или просто знаете, что именно литовские деятели искусства стали в СССР первыми проводниками откровенных арт-сюжетов. Я в первую очередь имею в виду нашумевшую на весь Союз фотовыставку «Цветы среди цветов» литовского фотографа Римантаса Дихавичюса, с которым мы дружим до сих пор. Его работы раскрывали красоту обнаженного женского тела на фоне красот природы: пенных отливов песчаной Балтики, сочных цветочных лужаек, пышно колосящихся пшеничных полей. Поэтому неудивительно, что в этой изумительной стране – Литве – даже провинциальный Паневежис прославился на весь Советский Союз совсем не провинциальными театральными постановками. Театр Юозаса Мильтиниса – тот самый храм искусства, в котором мне посчастливилось работать декоратором и бок о бок соприкасаться с гениями таких выдающихся актеров, как Донатас Банионис, Бронюс Бабраускас, Альгимантас Масюлис, Любомирас Лауцявичюс. И об этом периоде моей жизни расскажу не я, – улыбнулся Никас Сафронов.

Читатель, не пугайтесь хронологического перескока. В гостиную к художнику Сафронову мы вернемся буквально в следующей главке. А пока отвлечемся на воспоминания человека, с которым художник дружил более 30 лет.

Апрель 2006 года – время, когда автор этой книги познакомилась с художником Никасом Сафроновым. В тот год по просьбе Донатаса Баниониса, Председателя благотворительного Литовско-русского фонда имени поэта Юргиса Балтрушайтиса и одновременно великого актера советского кино, мне выпала честь отвезти в Москву поздравительное письмо Никасу Сафронову по случаю полувекового юбилея.

Эти строки пишутся буквально спустя несколько дней после того, как Банионис ушел из жизни, – сентябрь 2014-го. Это был человек-история, человек-Вселенная, человек-мысль. При этом человек поразительной скромности. Он всегда отрицал свои достижения в кино и театральном искусстве. Со всей серьезностью признавался, что никогда ничего не смог бы создать, не работай с ним его учителя – гениальные Иозас Мильтинис и Витаутас Жалакявичюс. Он говорил: «Да, за творческую жизнь пять-шесть ролей мне удались. Но нет, это все не я. Это то, что Мильтинис со мной как с актером сделал». Слушая эти слова непостижимого Донатаса, я все время не без бунта в душе удивлялась: да как вы, гений, можете отрицать свои достижения и заслуги в искусстве?! Но Банионис пояснял, что обычный, отдельно взятый человек искусства может осмыслить какое-то одно человеческое чувство, воплотить в своем творчестве – например, во время исполнения роли Гамлета или Короля Лира – одну эмоцию. И только гении в состоянии обобщить сгусток человеческих чувств и породить новый характер, который станет нарицательным в творческом мире. Изумительная по глубине мысль! Только гениям дано обобщать поступки и чувства человека в характер, нравы и жизненные понятия – в образ эпохи, отдельные судьбы и истории – в картину мироздания.

Сегодня я перечитываю строки того поздравительного письма, которое великий актер написал к 50-летию Никаса Сафронова. Позволю себе привести лишь отрывок:

«Пусть Всевышний и впредь вдоволь насыщает Тебя столь редкостным даром творца. Пусть разительная сила кисти и старательное тщание гения непрестанно растут. Ты уверенно стоишь на выбранной творческой стезе, которая уже прославила Тебя на весь Свет и увековечила Твое имя в мировой истории. Однако мы убеждены, что апогей Твоих открытий и завоеваний впереди. Мы особенно горды, что своими семейными корнями Ты прочно связан с Литвой. Что Твоя трепетная душа Большого Мастера никогда не безмолвствовала по отношению к литовской земле. Ты умудряешься находить самые нежные краски для духовного осмысления всей прелести литовских пейзажей и их силуэтов. И, поверь, Литва отвечает Тебе искренним уважением, материнским вниманием и благодарностью, пусть порой и не демонстрируя этого. Отрадно, что благодаря Тебе, дорогой Никас, и Твоей теплой любви к Литве духовное расстояние между Москвой и Вильнюсом заметно сокращается».

В Литве с уважаемым Донатасом мы не раз беседовали об искусстве, о паневежском театре Мильтиниса, о том, с каким трудом создаются произведения, которые затем обретают признание во всем мире. Они в буквальном смысле слова творят-ся. Банионис говорил: «Ни в искусстве, ни в жизни не ищите временное, ищите вечное».

В одну из встреч (это был май 2010 года) мы говорили о творчестве художника Сафронова. Гений актер сказал: «В картинах Никаса еще тогда, в 82-м году, когда он поступил на службу в театр Мильтиниса декоратором, я разглядел не просто отражение жизни, но черты ее обобщения – он замахнулся на создание вечного».

Донатас Банионис вспоминал, что работы молодого художника уже тогда были нестандартными и глубокими. «Приходишь на репетицию – видишь жизнь, выраженную в живописи. Сделано правдоподобно – получается входить в роль. Но автора лично ты не знаешь. Через месяц ставим новую пьесу – опять удивление: опять на сцене тебя окружает не бутафория, а жизнь. И долгое время я лишь шапочно знал этого молодого художника, работы которого всерьез волновали меня.

И наконец мы познакомились! Так распорядилась судьба – мы оказались на одном пароходе, который должен был совершить путешествие по Средиземноморью. Но бросить якорь в греческих и итальянских портах нашему судну было не суждено – в Одессе экипажу сообщили, что корабль обанкротился. Вместе с моей женой Оной мы приняли решение отправиться в Киев. С нами поехал и Никас Сафронов. Втроем мы провели несколько суток и сдружились на всю жизнь. Сейчас, как и тогда, перед глазами всплывает добрая, веселая улыбка на приветливом лице Никаса. Мы проводили целые часы в разговорах об искусстве, много шутили. При этом художник проявил ко мне искреннюю почтительность и во всем относился на „Вы“. О нем сложилось впечатление, которое я пронес в себе на протяжении всей жизни: глубокий, добрый, непродажный, не пустословный и не подхалим. При этом труженик, подвижник своего дела.

Конец ознакомительного фрагмента.