Чтение онлайн

Мне 17 лет. Ростовское художественное училище. Приемная комиссия. Все мои надежды на пачку интуитивных юношеских рисунков, которые я делал в Ульяновске. Не знал ни правил, ни законов. Писал, как понимал и как чувствовал. Я в сомнениях, но с надеждой. И-и-и… мое «творчество» не оценили… («Ха, и на что ты, Коля, рассчитывал?..» – опять вылез этот противный, жестокий внутренний голос. «Рррр», – огрызнулся я ему и загнал подальше внутрь.) Сказали, что все это – любительская мазня, живописная белиберда. Картины, как и я сам, какие-то непонятные, несерьезные, даже легкомысленные. Я не расстраивался. Потому что все сказанное частично подтверждало мои личные прогнозы. Уже в своем воображении я видел, как возвращаюсь домой в Ульяновск, прикидывал, куда бы мог устроиться на работу. Но вдруг слово взял один из преподавателей. И он… решил дать мне шанс. Признал, что работы пока неумелые, интуитивные и незаконченные, но какие-то новые, смелые, ни на что не похожие! «И паренек может оказаться очень талантливым. Возможно, если с ним профессионально позаниматься, из него и выйдет толк», – добавил преподаватель. К моему удивлению, этих аргументов оказалось достаточно, чтобы меня зачислили. Я изумлялся тому волшебству, что со мной происходило, и больше всего не хотел, чтобы меня из-за неуспеваемости лишили возможности учиться. Поэтому на первом курсе я начал не то что работать – пахать как одержимый. Мне очень хотелось доказать, что этот посланный откуда-то свыше мой благодетель из приемной комиссии во мне не ошибся. И очень скоро, к своему удивлению, я стал заметным учеником. Дело в том, что я просто занимался в темпе, сильно опережающем своих однокурсников. Многие из них, выполняя задания преподавателей, отделывались только одним эскизом рисунка, одним подходом к исполнению: сделал наскоро, тройку получил, отмахнулся и пошел домой, довольный жизнью. Я же пробовал не два и не три раза, как требовали мастера, а делал по двадцать, тридцать эскизов! Искал свои сочетания цветов, пытался не просто понять эстетику каждой техники, но постичь ее энергетику – проникнуть в суть.

Вопреки всем разговорам о том, что в нашей стране все решают только деньги и связи, я убежден, что образование – это высшая ценность, которая работает как «социальный лифт». Человека из барака он доставляет в лучшие гостиные мира. Но даже это не главное. Образование – это ключ к прогрессу и стремлению к совершенству. Оно закладывает в человека потребность к постоянному приобретению знаний, усилению своей компетенции.

Работая сутками, я очень быстро перерос многих своих однокашников. Мои еще неумелые работы стали попадать на выставки. Но, к сожалению, не все преподаватели были готовы это принять, порадоваться за иногороднего паренька, который действительно, ко всеобщему удивлению, оказался талантлив. Я со своей стороны, казалось бы, должен был плюнуть на малодушных завистников и продолжать учиться у тех немногих, кто были от души рады моим первым удачным шагам в профессии и искренне хотели делиться секретами своего мастерства. Но… не хватило терпения и мудрости. Более того, как только я понял, что у меня начало получаться, я начал мечтать о какой-то другой жизни. Через неделю, месяц я уже едва ли мог усидеть на своем стуле простого студента. Хотел вырваться и развиваться дальше самостоятельно – черпать из природы и от людей. Я мечтал о том, чтобы быть оцененным профессионально и засиять. Наконец, я грезил о жизни настоящего художника: когда творчество – не работа, а сама жизнь. Из лекций по истории живописи я, например, знал, что начиная с конца XIX века в Париж стекались молодые деятели искусства, которые и жили, как мне тогда представлялось, жизнью настоящих художников: постоянно пребывали в искусстве, друг от друга «опылялись» профессиональными знаниями и творили, как умели, как чувствовали, как понимали. Никто никого не учил. И именно в естественности творческого взаимоопыления рождались гениальные произведения, сегодня славящие человечество, составляющие наш культурный фонд и, конечно, стоящие миллионы долларов. И я хотел жить так же! Как парижские художники, треть которых к 1890 году обитали на Монпарнасе и были завсегдатаями кафе «Дом», «Ротонда» и «Куполь». Как обитатели расположившегося в тупике Данциг комплекса из 140 ателье-студий, получивших из-за своего необычного вида название «Улей». Сегодня я очень благодарен городу, в котором начался мой профессиональный путь художника, – Ростову-на-Дону. Но все-таки Ростов немножко не Париж…

Пока я мирился со своей реальностью, но не переставал мечтать, в ростовском училище начались подножки от завистников. С каждой из них моя и без того неусидчивая, раскаленная от амбиций молодая кровь била в виски и кричала: «Уезжай! Двигайся дальше!» Мне оставалось учиться еще три года, и я настроился дотерпеть, дожать… Но наступил день, когда я бесповоротно понял: «Все! Больше незачем. С меня довольно, и от меня уже не убудет». С одной стороны, во время занятия по рисунку один из солидных профессоров в пух и прах разнес мою картину. Хотя к тому моменту я уже сам мог взвешенно, адекватно определить, что работа хороша, а наставник по каким-то своим причинам не хочет этого признавать. Вообразите: профессор на моем же ватмане поверх моей работы краской черного цвета решил наглядно и, как он выразился, «для всех поучительно» продемонстрировать, как по-настоящему надо. И все необратимо испортил. Нельзя было в моем рисунке следовать академическим канонам – в картине потерялось равновесие, и она стала уродством. С другой стороны, на личном фронте моей ростовской жизни пылали пожары: моя девушка из ревности мне изменила; другая, с которой я начал встречаться, но быстро в ней разочаровался, повесилась на заборе – еле откачали; третья, которую я вообще в жизни видел лишь однажды, шантажировала меня, что, мол, расскажет о нашей с ней близости первой из всей троицы – моей официальной девушке. О какой близости? – удивлялся я, потому что четко помнил, что ни с кем, кроме своей девушки, не спал. В итоге, не завершив учебного года, я сгоряча плюнул на все и добровольно, раньше срока, ушел в армию. Так я оказался в списках призывников, направленных в Эстонскую ССР, в ракетные войска.

Не могу сказать, что мое раннее студенчество – золотые годы моей юности. Пусть я молод и полон сил, но было и физически, и психологически непросто. Новые города, всякий раз новый быт: от кастрюли до бельевой веревки. Общаги, соседи, сожительство. Особенно нелегким выдался первый выезд из дому – родные сильно переживали за меня. К тому же денег на первое время, которые семья могла мне выделить на самостоятельную жизнь, едва хватило на билет до Одессы. Это уже потом я научился самостоятельно в любом городе и в любой обстановке доставать средства на жизнь. Пусть это давалось и непросто. Но я был рад любой работе: и дворника, и грузчика.

Подводя итоги моих студенческих лет, не могу не сказать еще и о том, что именно в этот период в мою жизнь стали приходить серьезные отношения с женщинами. Хоть впервые я поцеловался в 14 лет, а первая женщина у меня была в 16 с небольшим, именно в студенчестве я узнал, что такое настоящие отношения. Когда сильно, страстно и надолго. Об этом я подробно рассказал в своей первой книге «Анатомия скандала и успеха». Книга же, которую вы сейчас держите в руках, в свою очередь, скорее обобщает мои воспоминания, поэтому о моих женщинах я расскажу в другой главе. И тем не менее важно отметить, что многие мои решения в отношении того, делать что-то или чего-то не делать, куда-то перебираться жить или, наоборот, вопреки логике оставаться еще на несколько лет, были обусловлены именно выбором сердца, а не разума. Я «затянул» с Ростовым, профессионально исчерпанным мною очень быстро, потому что там жила Маргарита, женщина, которая была существенно старше меня, и отношения с ней были крайне эмоциональными, зато именно с ней я прошел хорошую школу мужества, стал настоящим взрослым мужчиной. В отношениях с Марго я научился совмещать утром учебу, днем работу бутафором в местном ТЮЗе, вечером разгрузку вагонов, а ночью работу сторожем и там же дворником. И при этом я еще умудрялся быть полноценным мужчиной рядом со своей женщиной. В свои-то 17 лет! Позже, уже после армии, из-за женщины я также чуть было не поступил в Рижскую архитектурно-художественную академию. Но об этом ниже.

Подводя итог этим первым самостоятельным годам, я вынужден признать еще два момента. Первое, я совсем не скучал по дому. Я писал письма и писем ждал – ни мобильных телефонов, ни Интернета не было, – но из-за разрыва с домашними страдал не сильно. Я будто попал в какой-то водоворот жизни, в котором мне был интересен каждый его вихрь, каждый виток. И поначалу я позволил этому потоку полностью управлять моей жизнью. Второе, в эти годы было много поиска себя, много экспериментов, много ошибок и маленьких удач, много опыта, много женщин, страстей и эмоций. Я стремился учиться жизни у самой жизни. Извлекать опыт из каждого события и поступка. Я учился и у людей: что они делают, как ведут себя, за счет чего им удается достигать успеха? Я наблюдал в природе за всяким воробьем и всякой улиткой, чтобы понять, как они питаются, как находят себе теплый уголок, чтобы согреться, как общаются с себе подобными. Наблюдательность, стремление понять, смирение, чтобы не отвергать новое на корню, настроенность на положительный исход, вера в Бога, вера в дружбу и порядочность, а также желание стать профессиональным, компетентным и, как итог, признанным – те качества и стремления, которые двигали мною в юности. И пусть моя карьера профессионального художника началась с обучения морскому делу, я убежден, что именно все эти искания, разочарования и снова находки вывели меня на верный путь. А в конце концов привели меня туда, где я сейчас нахожусь.

Прибалтийский период моей жизни значительно более осмысленный, чем одесский и ростовский. Изначально из трех столиц мне больше всего нравился Таллин. Конечно, своей «западностью» и прославленной пряничностью своих домиков и великолепной морской набережной, находящейся прямо в центре города. Думал, послужу в Эстонии в армии, куда попал по распределению. А после дембеля с чувством выполненного гражданского долга буду поступать на учебу в художественный вуз этой прекрасной прибалтийской столицы. Но получилось все не так, как я себе загадывал. Именно после армии я напрочь отказался от идеи «осесть» в Таллине, каким бы внешне привлекательным он мне ни представлялся.

В армии мне пришлось трудно. Сложная и местами страшная страница моей биографии, которую я подробнейше изложил в книге «Анатомия скандала и успеха». Постараюсь и в этой книге кратко рассказать, как обстояли дела. Уже тогда, после профессионального изучения живописи, я начинал осмысленно становиться собой – по-особенному ощущающим мир, различающим вокруг себя красоту и безобразие. А в армии законы жизни были просты: подчиняешься «дедам» – молодец, надумываешь качать права, свое «я» проявлять – пшел зубной щеткой чистить туалет! Но это еще полбеды, через это в той или иной степени проходит каждый служивый. Меня сильнее «задолбали» дембеля, требовавшие, чтобы я всем поголовно оформлял их идиотские альбомы. Запросто могли разбудить среди ночи и заставить работать.

Наверное, не побывав в моей шкуре, сложно понять, что в этом такого невыносимого. Но я отвечу так: просто не желаю никому из вас попасть в подобную ситуацию. Я взвыл и мечтал поскорее досрочно вернуться на гражданку. Но для этого мне пришлось изобретать разные способы. Сначала я старался по-хорошему, напоминал, дескать, я сам в армию вызвался, из училища сорвался, а сейчас решил вернуться в Ростов, окончить учебу. Но это не было аргументом для моих начальников. Затем я объявил голодовку и попал в госпиталь – не помогло. По мере выздоровления я уже визуализировал перед собой новую стопку дембельских альбомов, которые под надзором заставят оформлять. Поэтому, находясь еще в медсанчасти, решил прикинуться душевнобольным. Но и этот трюк не прошел – я вовремя понял, что, получив в армии плохие характеристики, могу испортить себе всю оставшуюся жизнь. Поэтому никакие уловки в итоге мне не помогли, и свой армейский срок я дослужил честно. И даже получил несколько грамот за хорошую службу. Хотя до окончания этого срока опять же было много всего… И вот только сегодня я готов ответственно сказать, что подобную школу жизни мужчине действительно следует пройти. Армия учит, с одной стороны, ответственности за свои решения и поступки, а с другой – терпению и выдержке. К тому же именно в армии я встретил еще одного человека – Юрия Цюриха, который стал для меня близким товарищем и с которым мы постоянно общаемся до сих пор. После службы в Эстонии каждый из нас пошел своей дорогой. Несколько раз мы встречались в начале 80-х, когда я приезжал в Москву уже из Вильнюса, но потом мы потерялись и не виделись много лет. Только на пороге миллениума, на стыке девяностых и нулевых, жизнь вновь столкнула нас в Москве.

Вильнюс появился не сразу после армии. Сначала, изнуренный и измученный, я вернулся в Ростов, но очень быстро переехал в Ульяновск. Конец семидесятых – начало восьмидесятых – исключительный этап в истории нашей страны. Это пустые полки в магазинах, зарождение первых фарцовщиков-торгашей как класса и явное отсутствие приближения еще вроде как 20 лет назад обещанного к этому моменту коммунизма. Искушений было немерено. Учиться в той обстановке в то время было незачем, училища, институты, университеты считались глупой тратой времени. Это я помню очень точно. И пусть учились почти все, но уже знали: хочешь зарабатывать и жить достойно – иди в полулегальную торговлю. Мои одноклассники по блату устраивались в магазины мясниками и продавцами, и именно эти люди диктовали обществу правила жизни. Они в день зарабатывали столько, сколько другие люди всех остальных специальностей за месяц. Именно они могли «достать» в обмен на кусок говядины что угодно у других таких же продавцов, а не какой-то он, сутками корпевший над учебниками по высшей математике, и уж тем более не я, сидевший с палитрой перед мольбертом. Моя профессия теперь окончательно всем окружающим виделась блажью, недальновидностью и неприспособленностью к жизни! Не искуситься, не поддаться слабости быстрых и таких нужных в мои двадцать с небольшим денег было непередаваемо сложно. Тем более парню, надломленному армией. И я на несколько месяцев даже ввязался в фарцу – возил из Польши шмотки, иногда спекулировал на торговле книгами. Но делал это не в самой надежной команде, поэтому очень быстро «завязал». И благо все равно восстановился на второй курс Ульяновского училища культуры. Да, пусть со своего пути слегка свернул, вопрос «учиться или не учиться?» передо мной даже в те тугие времена никогда не возникал. Я знал, что все отклонения от главного курса – временные. А это главное для меня в жизни – рисовать. Однако на первых же занятиях в Ульяновске я подтвердил и раньше уже закравшиеся опасения: что ушел далеко вперед в своих знаниях и учиться мне здесь нечему. Ведь даже во время службы я не переставал заниматься. Чтобы не утрачивать навык, ночами из журналов делал карандашные и живописные копии разных пейзажей и даже копии знаменитых полотен. Конечно, после «европейского» Таллина Ульяновск с его небольшими возможностями в области искусства, хотя я очень люблю свой родной город, был для меня уже тесным. Помимо этого, в родном городе меня тяготило и другое – перед самым дембелем из жизни ушла мама. Я очень переживал, потому что вдруг как-то резко осознал, что ничего о ней не знаю. Это уже намного позднее я подал запрос в архив, стал искать концы ее настоящей биографии, изучать корни. Позднее, в свои сорок лет, задумался о том, как увековечить память о матери, и в начале 2000-х помог построить в Ульяновске храм Святой Анны в ее честь. Еще через несколько лет – часовню на деревенском кладбище, где мама захоронена. Храм сегодня – мое самое любимое место в родном городе. Но тогда, в конце 70-х, единственное, что я мог сделать, чтобы хоть как-то себя утешить, – это поехать на ее родину, в Литву.

Вначале я попал в родной город матери – Паневежис. Здесь я работал декоратором в театре, художником по тканям на льняном комбинате и оформителем в кинотеатре. О встречах, которые меня ожидали в паневежском театре, подробнее я расскажу чуть ниже. А затем перебрался в Вильнюс – мою, как я говорю, вторую прибалтийскую столицу. К слову, именно в Вильнюсе в 24 года я впервые приобрел свою собственную квартиру. Когда после общаг, коммуналок и прочих бараков обретаешь свое собственное жилье, тебе кажется, что самое главное в своей жизни ты уже сделал. Молодость – что тут скажешь! В столице Литовской ССР я поступил в Академию искусств. Вот здесь-то были высококлассные мастера европейского уровня! Литовский культурный бомонд всегда был вхож в мировую элиту, потому что Литва никогда не была культурной пустыней. Поэтому и профессора отличались новыми, более гибкими взглядами на искусство. И они не отрицали право учеников на профессиональный поиск. Я просто кайфовал от занятий! Со своей, уже тогда вырисовывавшейся романтическо-мистической манерой письма, я вписался в ритм жизни города. Мои работы отбирали на серьезные международные выставки, в том числе и в Париже. Стоит ли для читателя этой книги уточнять, что у Парижа еще в конце XIX века сложился имидж столицы мировых искусств? Поэтому для меня быть выставленным в популярнейших галереях мировой культурной Мекки стало первым серьезным признанием. Я начал зарабатывать Имя. И параллельно с этим наконец-то начал позволять себе не только работать, но и жить! Смотреть по сторонам, ходить на выставки, в кино, в кафе, влюбляться.