Чтение онлайн

Самое неприятное воспоминание – алфавит. В первые дни своего первого школьного сентября я уже читал как третьеклассник! Ну зачем мне при этом знать, какая буква идет за какой? Однако учителя были беспощадны – грозились не пускать меня в класс, если не выучу эти: «А, б, в, г, д…» Спотыкаясь, запинаясь и все равно путая последовательность литер, кое-как самым последним в классе я алфавит учительнице сдал. Но мне кажется, что, если сегодня меня попросят рассказать его, я непременно несколько букв перепутаю или пропущу. Так, с ранних классов, я, незаинтересованный, начал относился к учебе посредственно, о чем в дальнейшем, правда, очень сильно жалел. Потому в юности, когда уже обучался живописи, наверстывал упущенное, и в том числе безудержно колесил по всему свету, чтобы набраться знаний, напитаться опытом мастеров. Но в школе все было по-другому. Сидел я за последней партой, уроки делал в духе «раз на раз не приходится», ну и поддерживал отношения с самыми отчаянно-заметными ребятами. Хотя сам хулиганом и шпаной не был. Зато именно в школьные годы у меня появился первый настоящий друг – Саша Варламов.

Я запомнил Сашу как самого талантливого ученика в классе, а может, и во всей школе. Чтобы освоить школьный материал, ему было достаточно единожды его услышать во время занятия. Он был крепкий и способный во всем, хотя, правды ради, никогда не был отличником, потому что все же редко заглядывал в учебники и никогда ничего не зубрил. Саша занялся музыкой – у него все получалось. Для меня, какого-то обычного, в то время еще ничем не выдающегося советского школьника, одноклассник Саша был примером врожденно талантливого человека, пришедшего будто даже из какого-то другого мира. Но в чем мы были похожи – это в одинаково хромающей дисциплине, – смеется Никас. – Мы носились в школе по коридорам, задирали старшеклассников, и за это нас через силу сажали за первую парту – чтобы следить за нашим поведением, конечно.

С этим другом я пережил те моменты, которые каждый из нас с кем-то вдвоем переживает в шесть-семь-восемь лет. Мы гонялись за кошками на улице, мастерили из палок разное воображаемое оружие, делали «секреты». «Секрет» – это когда ты выкапываешь в земле небольшую ямку, кладешь в нее разные предметы, листочки, травинки, сверху всю эту живую композицию накрываешь стеклышком и вновь закапываешь. А затем можешь раскопать верхний слой земли и показать сквозь стекло свой «секрет» друзьям. Самое важное в этом деле – найти стеклышко поровнее площадью побольше, чтобы сама композиция «секрета» получилась побольше. Мечта – битое оконное стекло, ровное, прозрачное. А вот стекла от битых бутылок не подходят. Ну и, конечно, важно не забыть место, где ты «секрет» закапал. С Сашей мы как-то прыгали с импровизированным парашютом, который сами же смастерили из простыни. Ее, неловко признаться столько лет спустя, мы утащили у соседки с уличной бельевой веревки. Конечно же приземлились после нашего прыжка неудачно. Вернее, говоря откровенно, грохнулись. И один из нас, уже даже не помню кто именно, сильно подвернул ногу. А как-то мы в очередной раз ковыряли землю во дворе и нашли какие-то ампулы времен войны. Помню, как они дымились. Страшно и жутко и вместе с тем чарующе-интересно.

Сегодня для меня Саша Варламов – это будто вход в прошлое. Между нами, друзьями, существует и сегодня связь, которую из нас невозможно ни выкорчевать, ни заставить усомниться в ее ценности, – детские воспоминания. Сидеть вместе в уютной гостиной и спустя десятки лет говорить о наших ребяческих шалостях – это счастье, это наслаждение! Это не имеет цены и будоражит тебя! Меня это так удивляет: из-за суеты жизненного водоворота мы с Сашей периодами теряемся, можем годами друг о друге ничего не знать, но стоит нам созвониться, увидеться, начать разговаривать, и кажется, что сила потока, с которой бьет наша дружба, не замедлялась. Вот он – загадочный феномен сердечной привязанности: вы встречаетесь через годы и с первых слов беседы понимаете, что в ваших отношениях… ничего не изменилось. И сегодня, несмотря на то что мы с Сашей Варламовым живем в абсолютно разных мирах – он практически не знает моей жизни, равнодушен к моим ценностям, мои заботы далеки от его забот, – мы очень дороги друг другу как близкие собеседники. Возможно, сегодня в нашем общении недостает философской глубины, но зато невероятно крепки те самые детские фантазии и мечты. Между нами нет тайн. Априори нет закрытостей и скованностей. Мы не должны притираться друг к другу, чтобы решиться на откровение. И мы можем сегодня даже вспомнить одну и ту же женщину, с которой в юности мы оба в разное время были близки. Понимаете? Это такие темы и такие сюжеты из жизни, которыми можно поделиться только со школьным другом. И ты уже знаешь его. Без его подтверждения сам уверен в том, что он не предаст. И даже если предаст, то по наивности – так, как это иногда совершают дети.

Сегодня Саша живет в одной из деревень под Ульяновском и занимается строительством деревянных домов. А иногда уходит во все тяжкие, как это свойственно русскому человеку. Но, правда, вскоре вновь выходит из этого состояния и по, отзывам довольных заказчиков, обнаруживает, что его ценят в родной деревне и во всей округе как одного из лучших плотников.

Мои 16 лет – последние годы ученика Николая Степановича Сафронова. Обучаясь в выпускном классе школы, я решил поступать в одно из морских учебных заведений СССР – Одесское мореходное училище. Живописью я к этому времени самостоятельно уже занимался, но в семье решили, что художник – это не профессия, поэтому сразу после школы вариант поступления в художественное училище был категорически отвергнут. В семье понимали: ребенку нужно было реальное дело, ремесло. А искусство – что это вообще такое? Какая-то по всей своей сути аморфность, абстракция. Продукт радости для буржуа. Вслух таким же образом рассуждал и я. Хотя в душе размышлял по-другому, и сердце щипало и разъедало большое сомнение. Но я не осмелился высказать свое мнение и, наступив себе на горло, согласился с позицией семьи. Почему? Расскажу чуть ниже. А пока – море!

В Одессе готовили специалистов среднего и старшего офицерского составов морехозяйственного комплекса. Когда я «вымарал» из своего сознания все мечты о живописи, мой выбор профессии сразу начал мне представляться более чем осознанным. Что на него повлияло? А вот это уже забавно – с детства любимые мною сказки, приключенческие байки о великих капитанах-мореплавателях, которые вечерами мне рассказывали отец и мои старшие братья. А также вычитанные образы героев в книге о пиратах, которую уже в подростковом возрасте я обнаружил в школьной библиотеке и которой зачитывался после уроков. Находясь под впечатлением от похождений прославленных «черных» корсаров – Генри Моргана, Черной Бороды, братьев Барбаросса и, конечно, моего любимого героя Капитана Блада, – я на полном серьезе намеревался по окончании одесской мореходки делать карьеру профессионального пирата. Но, только попав в ряды курсантов, я осознал, что вся морская романтика осталась в XV–XVI веках, а будни моей мореходки – это скучные лекции в аудитории, драинье палуб на практических занятиях и бесконечные пустые пацанские разборки. Получилось, мне надо было туда попасть, чтобы это понять – такой я был открытый и наивный подросток.

Разочарование в мореходке стало вообще моим первым серьезным разочарованием в жизни. Я понимал, что ошибся, и искал ответ на вопрос: что же дальше? Неужели придется уходить? А куда идти?

Именно в эти минуты я частенько вспоминал, что ведь точно так же, болея мечтой в детстве, я хотел стать поваром. А в подростковом возрасте частенько и эта профессия в моем восприятии представлялась тоже хорошим реальным делом, а не такой абстракцией, как живопись. Сегодня в своих интервью я часто упоминаю профессию повара и вижу в ответ со стороны журналистов недоумение. Поэтому, чтобы окончательно исчерпать все изумление, пользуясь случаем, расскажу, откуда взялась эта небанальная идея. Еще во время нашей жизни в бараке на меня производили сильное впечатление дворовые праздники, загадочным образом в условиях дефицита всего всегда организованные с каким-то размахом. Большой стол составляли из множества обычных кухонных столов. Независимо от времени года столы выставлялись на улице, и за них рассаживались все постояльцы нашего жилища и гости из двух соседних бараков. И вот что важно: этот импровизированный стол, несмотря на незатейливую стряпню хозяек, всегда был очень красив. Разноцветные салаты, домашние пироги с разной начинкой, фаршированный карп… Но, правда, красотой стол отличался как-то всегда только до праздника. А поздней ночью вся эта гастрономическая гармония превращалась в уродливо-отвратительные ошметки и объедки. Меня, шестилетнего, такая разоренная картина очень удручала. Бродя вдоль стола и обнаруживая в тарелке с салатом или рисовой кашей чье-то отпечатавшееся лицо, я с наивной детской уверенностью знал, что все это можно было сделать как-то иначе, чтобы и после бурного застолья блюда оставались красивыми.

Вспоминая в Одессе о своей любви к кулинарии как о еще одной навязчивой детской мечте, я вдруг понял, что ведь и в этом деле меня привлекала вовсе не сама профессия, а лишь эстетика праздничного стола. Как и в морском деле, меня манили пираты, а не торговые корабли. Но тогда, в детстве, я все видел по-своему и, конечно, шел на поводу у своей фантазии. Реальности же не замечал. Но настал первый момент серьезного взросления, и я честно задал себе вопрос: так чего же ты на самом деле хочешь в жизни, Николай? Со всей неожиданной силой правильного решения я однозначно услышал у себя в голове – рисовать! В тот же день, в целом не проучившись в Одессе и полгода, я собрал свои немногочисленные вещи и подался в Ростов-на-Дону в художественное училище.

В этот город на великой реке я приехал не с пустыми руками, а с пачкой моих художественных работ. Живописью, как я уже говорил, я увлекался еще со школьных лет. Здесь – забавное уточнение: в младших классах я рисовал в книжках и на партах, а в более старших – уже на бумаге, картоне, фанерках – в общем, на всем, на чем рисуется. Но всерьез к этому своему занятию никогда не относился. Да и родители всегда воспринимали мое детское творчество как милое хобби, увлечение и как «хорошо, что не только по улицам шляется». Мыслей о том, что это серьезное занятие, которое может перерасти в профессию, ни у кого не возникало. К тому же в нашей семье профессионально уже рисовал мой старший брат Толя, и его опыт более чем красноречиво говорил о том, что художники никому не нужны.

Действительно, что за профессия такая для индустриального Ульяновска? Что за люди такие – художники? Кто они? Я обещал рассказать, почему, выбирая после школы профессию, не осмелился на семейном совете заявить о своем желании рисовать. Сегодня признаюсь в том, о чем вообще публично ни разу не говорил. Однажды у меня состоялся мучительный диалог тет-а-тет со своим «я», после которого, как мне тогда показалось, я все вопросы прояснил и навсегда для себя тему «Николай Сафронов – профессиональный художник» закрыл. «Куда со своими каракулями мне здесь податься? – безмолвно спрашивал я себя, лежа на кровати в погрузившейся в ночь комнате финского домика в Ульяновске. – Как заявить о себе? Как стать личностью? Ха-ха! Да брось ты, Коля! Наивный глупец, мечтатель. Из лучших московских институтов ежегодно выпускаются сотни художников, и большинство из них не в силу образования, а в силу трудно устроенной специфики карьерной лестницы в сфере искусства становятся никем и ничем уже на второй день после вручения диплома. Идти стенгазеты в Дом культуры рисовать? Или, может, карикатурщиком в журнал? Это можно. Но разве ты этого хочешь? Нет, ты ведь хочешь греметь на весь мир – ну признайся же себе! Хо-хо! Замахнулся! Ты даже с этими выпускниками московских институтов и училищ пока рядом не стоял. И куда тебе с ними соревноваться? Ты даже не в Москве и минимум не в Строгановке!» Эти мысли меня душили. И далее я понимал, что для того, чтобы учиться в столице, нужны определенные средства, а в моей семье их нет. Чтобы поступить, нужно готовиться по особой программе, заниматься с московскими репетиторами. «Где твои родители тебе их возьмут? – грубил этот жестокий внутренний голос. – Все, выдохни и забудь», – отрезал он, и я как-то очень тяжело выдохнул и сам себя убедил, что забыл.

Так рассуждал я в свои 15–16 лет, понимая, что учиться мне с моими отсутствующими финансовыми возможностями негде, что до Москвы мне пока просто не добраться и что в моем окружении мне даже некому показать мои интуитивные пробы кисти, потому что среди родительских знакомых нет ни одного человека, кто хотя бы отдаленно смыслил в живописи. Брат Толя меня хвалил, но я, наблюдая за тем, как он сам сидит без работы, не очень-то верил его словам. Но сейчас я понимаю, какая же все это ересь и глупость, если у человека есть настоящая и светлая мечта! Деньги, репетиторы, возможности… Сегодня мне становится жутко, когда я понимаю, что едва не совершил самую главную в жизни ошибку – своими же руками, не видя в своем окружении опоры и реальной поддержки, не осмеливаясь вслух разделить свою мечту даже с самыми близкими, чуть было не задушил еще в детстве взлелеянную мечту! В самом начале самостоятельного пути чуть было не перекроил всю свою жизнь по неправильным лекалам! Никогда не выстраивайте сами себе заборы на пути к цели! Если верите в мечту, надо к ней идти, не боясь никаких ограничений. И если эта мечта правильная, добрая, хорошая, она обязательно сбудется. Один мой друг, Андрей, очень сильный и успешный человек, любит говорить: «Ничто так не ограничивает наши возможности, как наши ограничения, наложенные на эту мимолетную жизнь». Благо есть на земле Некто более сведущий, который, вопреки нашим глупым сопротивлениям, знает лучше нас о том, что наше, а что нет и какой путь для нас является верным.