Чтение онлайн

И хищно обернулась к мальчишкам. Те глядели на нее, разинув дрожащие рты.

– Не брошу, - глухо отозвался лаонец.
– Буду при тебе.

– Ты и твои воины, - жестко добавила парсиянка.

– Я и мои воины, - нехорошо щурясь, прошипел сумеречник.

– Т-так-то лучше, - пробормотала Мараджил.
– Так-то лучше, о Якзан... Ссыкливцы при мне, ты при мне, никого лишнего...

– Ты солгала насчет предательства, - бесстрастно произнес лаонец.
– Ты приказала убить невольниц, чтобы не тащить их с собой. И не оставлять свидетелей.

В ответ парсиянка лишь передернула плечами:

– Ну и что с того? Мои молодцы насиловали бы их на каждом привале - криков не оберешься, ссор и беспорядков... А так, они все отправились в этот ваш ашшаритский рай нетронутыми и невинными...

И парсиянка обвела хмурым взглядом трясущихся евнухов, кахраману и Зайнаб:

– Еще четыре рта...

Тумал, в ужасе раскрывая глаза, засунула в рот кулак, чтобы не заорать от страха.

– Ладно...
– кивнула сама себе Мараджил, не обращая внимания на осторожные вздохи облегчения.
– Ладно... Осталось заехать в Ракку...

– Мы бежали из столицы, и ты хочешь вернуть нас обратно?
– растерянно пробормотала Ситт-Зубейда.
– Сколько пути от Мадинат-аль-Заура до Ракки? Нас схватят, о безумная...

– Не схватят, - холодно улыбнулась парсиянка.

– Пыльная буря из Руб-эль-Хали, - мерзко захихикал сабеец.
– Принцу Ибрахиму скоро станет не до беглого харима, кхе-кхе...

– Но почему Ракка?
– Зубейда сопротивлялась вяло, но все же сопротивлялась.

– Потому что там, возможно, тоже нуждаются в моей помощи, - оскалилась Мараджил.

И, ежась и темнея лицом, добавила:

– И пусть боги помогут этой дуре Арве уцелеть. Ей и ее щенку.

Коротко взглянув на прижавшихся друг к другу мальчиков, парсиянка задумчиво поправилась:

– Я хотела сказать, моему любимому внуку. Я вас так люблю... обоих...

И, уже темнея лицом, уходя в собственные мысли, добавила:

– Я хотела сказать, всех троих.

Мальчиков била крупная, заметная дрожь. Под подбородком у Аббаса остался след от окровавленного пальца Мараджил.

Зубейда посмотрела на красное пятно на шее ребенка, потом на парсиянку.

И тихо сказала:

– Как скажешь, сестричка. В Ракку, так в Ракку.

Фазлуи почесал редкие волосенки на голове и захихикал снова:

– Чем севернее, тем лучше, моя госпожа... Хи-хи-хи... чем севернее, тем дальше от Куфы...

Ситт-Зубейда попыталась сдвинуться с места и поняла, что закоченела насмерть.

В мире второго зрения взгляд Тарега был ястребом. Мелкие барханчики пустыни схватывались отвесным, беспощадным полуденным зноем. Горизонт и земля плыли волнами мари, ослепительный свет разбивался темными блюдцами тени. Силуэт раскинувшей крылья птицы скользил над пустыней, морщась и изгибаясь.

Песок в мире хен всегда был красным. Возможно, от крови тех, кто веками ложился в его толщу - верблюдов, коней, овец, мужчин, женщин, детей. Черные гривки травы оказывались волосами присыпанной песком женщины. Под галькой на дне вади истлевали кости антилоп. За длинными дюнами, в ложбине бились на ветру лоскутки на палках - там от века зарывали в землю новорожденных девочек. Далеко за холмами шакалы растаскивали трупы налетчиков, отравившихся гнилой водой. Привязанные к кустам, мелко дрожали и бились их подыхающие от жажды лошади. Хрипел верблюд, которого в четыре руки тянули за повод - не желал становиться на колени, не хотел подставлять горло под блестящий нож в руке тощего смуглого человека. Песок багровел, наливались чернотой тени.

Уходящие в никуда колонны призрачного города розовели в закате. Кости животных, сумеречников, людей и существ невообразимо древних распадались в прах в раскаленной почве, в слоях осколков, черепков, обрывков пергамента и медяшек. Слой за слоем под бесконечными, в стороны расходящимися колоннами Ирема - на огромную, многовековую глубину. Останки прежнего Ирема, другого города, других существ спрессовывались в кладбищенский тлен, в перегной, громадным весом камня и времени раздавливались в липкую пленку, в тину, в густую черную нефть.

Колонна за колонной шло войско, тянулись караваны верблюдов, люди входили в Ирем, потом покидали город. Вычерпывали колодцы, со дна поднимался ил. Тень ястреба скользила над головами, люди смотрели вперед, боялись оглядываться по сторонам. Лошади дрожали тонкими ногами.

Все они умрут - люди, лошади, верблюды. Слой за слоем лягут в бесчувственную, равнодушную землю под равнодушным небом - удобрения для будущих поколений, смрадное густое масло для жалких светильников тех, кто придет следом.

У северных и у южных ворот Ирема - мест карматских жертвоприношений - песок блестел лужами и хлюпал красным. И шевелился со стоном, словно тех, кто напитал его кровью, закопали в песок живыми. Солнце пройдет по небу раз за разом, зной переплавит тела мертвых, песок высохнет. Кровь, плоть, кости сгниют, их передавит земля. Все забудется, тощая женская рука в оборванном рукаве поправит фитилек светильника - чадит. Женщина, ее муж, ее ребенок тоже умрут и станут нефтью.

Светильник чадит.

Тень ястреба скользит по пыльной взвихренной земле Дехны. Трупы коней и верблюдов, свившиеся от знойной муки тела отставших. Задремал, упал с коня или верблюда, войско ушло вперед, его не видно даже в миражах. Затерявшиеся в безмерности красной равнины одиночки корчились на раскаленном камне, небо и солнце равнодушно наблюдали их гибель.

Тарег, Тарег, где ты...

Светильник чадит.

Майеса натягивает повыше толстое ватное одеяло - под ним шевелится крохотное тельце. Маленькая, лысая еще головка, заплывшие глазки новорожденного младенца. Тонкая рука в широком шелковом рукаве поправляет фитиль в лампе на высокой ножке. Красные кулачки торчат из-под одеяла, младенец чмокает во сне.

Я не знаю, как его назвать... Тарег, Тарег, где ты...

Блестят шпильки в прическе Саюри, она ставит на циновки поднос с чаем. Майеса поднимает к лицу ладони, плотные двойные рукава падают, на запястьях жалко торчат косточки.

В ущельях воют дэвы и волки, мне так страшно... В Замке Сов множество комнат, множество занавесов, я лежу рядом с твоим сыном, и слушаю вой за стенами. Где ты, где ты, Тарег...

Женщина плачет, жалко вздрагивают плечи под плотным шелком. Алое платье с морозным узором, словно там, в горах, еще зима.