Чтение онлайн

Нынешняя Ленивка – коротюсенький, в пяток домов, проезд с Волхонки на набережную – и впрямь Ленивка: улицей-труженицей с ревущим потоком машин ее не назвать. Все в прошлом: ревели и тут автомобили, звенели-лязгали трамваи, но давно – в начале тридцатых. Тогда уличка – не гляди, что малышка, а тоже строить и жить помогала – служила въездом на старый Каменный мост. Новый мост выдернул пробку из Ленивки, и улица снова перестала противоречить своему названию. Теперь прохожему и удивиться лень: почему она Ленивка? Ленивый вареник – знаем: тесто, смешанное с творогом, ленивые голубцы – едали: фарш ленятся заворачивать в капустный лист, а просто запихивают в кастрюлю с капустой; а что такое Ленивая улица? А во времена живописца Тропинина еще помнили про Ленивый торжок, который – написали бы шумел, но он как раз не шумел, а наоборот, вяло телепался, приторговывая чем ни попадя как раз тогда, когда тут строили первый Каменный мост. Вот такой привет из XVII века – Ленивка.

Лефорт

Франц Лефорт и его окрестности

Историки утверждают, что никого не любил так царь Петр (который Первый), как Франца Лефорта. И немудрено – писаный красавчик был сей швейцарец. Нет, мы и в мыслях не держим ничего дурного, просто приятная во всех отношениях внешность так влияла на стиль поведения, что выработала у «басурмана» до его знакомства с русским самодержцем поистине золотой характер для мужского приятельствования. Любитель и мастер потрепаться ни о чем и обо всем (несмотря на несолидные еще годы успел попутешествовать и повоевать), такой же любитель и мастер выпить и покурить, знаток и поклонник женщин (именно Лефорт познакомил Петра с Анной Монс) – что еще надо для хорошей компании? И никакой политики. А если добавить беспримерную и бескорыстную личную преданность Лефорта царю, то понимаешь прощальные слова Петра над могилой Лефорта: «Друга моего не стало! Он один был мне верен. На кого теперь могу положиться?»

Но будет это еще в 1699 году (кстати, Лефорт ушел из жизни в один год с другим соратником и собеседником – но уже больше по политической и военной части – Патриком Гордоном). А ведь речь о каких-либо чрезвычайных способностях (как, например, у Меншикова) у Лефорта и не идет. Просто друг, в котором нуждаются (может быть, даже в первую очередь) и цари. К другу ездил царь в гости. Ну не виноват друг, что живет в Немецкой слободе! Что ж, если царь православный, так он и в гости съездить не может? А чтобы было удобно в гости приезжать компанией (одному-то не всегда сподручно), повелел Петр построить для милого дружка дворец. Ох, и погуляли там ребята! Например, перед отъездом в Архангельск пировали четыре дня кряду, спали по-походному, вповалку. Возможности для возлияний были: винный погреб Лефортовского дворца оценивался в несколько тысяч рублей. Конечно, Лефорт был не только собутыльником и собеседником Петра. Он строил русский флот, был его адмиралом, возглавлял Великое посольство, командовал полком новой формации. Полк этот (Лефортовский) разместили в специальной слободе на другом от Немецкой слободы берегу Яузы.

По имени полка слободу, а затем и весь район, назвали Лефортовом. Военное происхождение района там чувствуется до сих пор. Например, в бывшем Екатерининском дворце после пребывания там кадетских корпусов сейчас дислоцируется Общевойсковая академия Вооруженных сил Российской Федерации. О других сооружениях рассказать не можем – сами понимаете, на многих и вывесок-то нет, но дух чувствуется. В Лефортовской слободе, конечно, построили и церковь. Бывший солдатский храм Петра и Павла – один из немногих в Москве, не закрывавшихся после 17-го года, на нем даже колокола уцелели. Уцелел и Лефортовский дворец в Немецкой слободе. После Лефорта его унаследовал было Меншиков, перестроил, потом потерял, как и все остальное. Дворец с военным прошлым тоже не расстался: сейчас в нем Российский государственный военно-исторический архив (не удержимся от «кстати»: улица, на которой он расположен, – 2-я Бауманская – называлась раньше Коровий Брод). Так Франц Яковлевич Лефорт, более ценимый Петром Алексеевичем Романовым как милый друг, нежели как батальный консультант, сохранил о себе (по крайней мере, на карте Москвы) воспоминания как о военном деятеле. Одно другому, как оказывается, и не очень мешало.

Лебяжий переулок

И закусочка под бугорком

Невозможно представить себе улицу, менее сообразную своему названию! Конечно, никто и не надеется, что Хлебный переулок сплошь утыкан булочными, а в Оружейном можно запросто купить автомат Калашникова, но чтобы улица так контрастировала со своим именем… Обладая весьма убогой фантазией, легко представить себе лебедей на Лебяжьей канавке в Петербурге, но и самое разнузданное воображение не справится с Лебяжьим переулком в Москве: закатанный в асфальт тупичок у съезда с Кремлевского моста, уставленный домами, по большей части облезлыми, никак не совмещается в голове с белоснежной гордой птицей.

Тем не менее птицы были. В XVII веке в районе нынешнего переулочка квартировал Лебяжий двор. На речке Неглинке, которая где-то здесь впадала в Москву-реку, образовался пруд, в котором и проживали до поры эти гуси-лебеди. Пора наступала, когда с царской кухни поступал заказ. Да, да – нам нечем утешить романтические натуры: гадких утят выращивали в лебедей в самых что ни на есть прагматических целях – их кушали. Вот чем запивали – сказать не можем, достоверных свидетельств не обнаружили. Но очень возможно, что и водочкой – продукт оный был на Москве к этому времени уже хорошо известен и широко употребляем. С чего мы вдруг, рассказывая о переулке, перескочили с лебедей на водку? И вовсе не с кондачка, а практически не выходя из этого самого переулка: как раз в нем располагался знаменитый водочный завод вдовы М.А. Поповой. «Вдовью слезу» – прямую филологическую родственницу знаменитой ерофеевской «Слезы комсомолки», как подметил большой знаток московских слов и словечек и автор одноименной книжки Владимир Муравьев, делали исключительно изо ржи, и, по мнению знатоков (цитируем), она отличалась питкостью, бархатистостью и не давала сивушно-похмельного синдрома. Пуще того: ржаные водки, оказывается, вообще много полезнее для организма в смысле отсутствия кратковременных и долговременных последствий. Вдовицына и ее преемников высококачественная продукция пользовалась отменной репутацией: Владимир Гиляровский писал, что она лучше «Смирновской», а многие исследователи вопроса считают «поповку» лучшей в дореволюционной России.

Но перескочить – мы и правда перескочили. Надо бы рассказать, что в послелебединые времена, когда переулок образовался, он был куда длиннее нынешнего: мост, если помните, выходил на улицу Ленивку, и переулок, таким образом, тянулся почти до Боровицких ворот. Место было, говоря сегодняшним сленгом, центровое, а потому в районе теперешнего переулка обосновались целых два ближних Петра Великого – «мин херц» Александр Меншиков и «князь-папа» Никита Зотов. Возьмись мы писать путеводитель, мы бы подробно описали, как после высылки Меншикова в Березов его усадьбу отдали племяннице Петра Екатерине Ивановне – маме будущей правительницы Анны Леопольдовны, а у Зотова-внука усадьбу на Лебяжьем купил Алябьев-папа… Но затормозим. Московская земля на подобные истории плодовита: только начни – и потонешь в подробностях.

Лужники

Малые Девичьи

Жаргонно – Лужа. Так именовали вещевой рынок, раскинувшийся на стадионных просторах в непростые девяностые. Именовали не задумываясь, но говорили правду: эта низменная, луговая прежде местность каждую весну затапливалась водами Москвы-реки, которые, схлынув, оставляли лужи – маленькие и большие, целые озерца. Случай, впрочем, в Первопрестольной не исключительный, и Лужников в старинной Москве было как минимум три, причем уцелевшие до наших дней – как раз не самые главные. Дворцовая конюшенная слобода под названием Большие Лужники в XVII блаженной памяти веке располагалась довольно далеко отсюда, за рекой, а если точнее – в Замоскворечье, в районе нынешнего метро «Павелецкая». Место и здесь низкое, вода его тоже заливала, лужи стояли, трава росла густая – коням раздолье, жуй – не хочу. Кроме этих Больших, были еще две слободы под названием Лужники Малые. Чтобы не заплутаться, их различали по месту расположения: одни назывались Крымские и находились там, где теперь Центральный дом художника и Парк искусств, другие – Девичьи – и были именно те Лужники, которым судьба, история и советская власть определили быть единственными.

В Музее истории и реконструкции Москвы хранится картина К.К. Флёрова «Мамонты в Лужниках». Может, и водились здесь мамонты – палеонтологу Флёрову виднее. Только мамонты вымерли задолго до того как здесь возникло сельцо Лужниково, уцелевшее в истории только потому, что было завещано в 1472 году Ивану III. Через полсотни лет рядышком возвели Новодевичий монастырь, и на месте нынешних Лужников, как уверяет путеводитель по Москве 1915 года, в начале XVII века паслись коровы инокини Марфы Ивановны, матери царя Михаила. Монастырских коровок сменили государевы лошади, а потом и огороды – овощ на заливной земле родился удалой: крупный, ядреный. К середине XVIII века огороды оказались сразу за городской чертой – через Лужники прошел Камер-Коллежский вал. Была здесь и своя, Лужнецкая, застава. «Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского» от 1831 года иронизирует, что ее, впрочем, нельзя назвать заставою, ибо дорога, ведущая сквозь нее, идет только до реки.

Такое, в полном смысле слова растительное, существование Лужники влачили до 50-х годов прошлого века. А потом пришел советский простой человек, тот самый, что в соответствии со стихами Лебедева-Кумача по полюсу гордо шагает, меняет течение рек и сдвигает высокие горы. Здесь, в Лужниках, советские простые люди всего за 15 месяцев возвели спорткомплекс из Большой и Малой спортивных арен и еще десятков спортсооружений. Архитекторы получили Ленинскую премию, спортсмены – место для тренировок и соревнований, любители спорта – место притяжения, любители магазинов – большую ярмарку, которая существовала там и в застой, и в перестройку. Слово «Лужники», как с пафосом писали путеводители советских времен, обрело новую жизнь.

А что же со старой? Как там поживают Большие Лужники, что в Замоскворечье? А никак – только самые заправские краеведы помнят теперь о том, что они существовали. Бывший Лужниковский переулок еще в 1922, реформаторском для большинства московских названий, году переименовали в Вишняковский, прознавши, что здесь в XVII веке находилась стрелецкая слобода «Матвеева приказа Вишнякова». Оставалась еще Лужниковская улица, которую в 1969 году назвали именем жившего когда-то на ней Алексея Александровича Бахрушина – русского театрального деятеля, коллекционера. Кроме увековечивания памяти замечательного москвича был, думаем, в переименовании и другой резон: есть, мол, одни «правильные» Лужники – и других не надо, нечего народ путать. Жаль, что от этой в целом верной мысли пострадали только исторические названия. А вот, например, Окружную улицу в Тушине и Окружной проезд у метро «Черкизовская» разделяет полгорода – и ничего, никто не тревожится.