Чтение онлайн

В отличие от Кавказа, Крым представлен на карте Москвы много шире – тут и набережная, и проезд, и улица-вал, и площадь, и эстакада, и мост, и даже тупик, что в свете его истории даже как-то символично. Да только вот какая закавыка: нынешний Крым не имеет к московским названиям никакого отношения – корни их следует искать в толще веков.

Многочисленные войны, катком катившиеся по старой Руси, оставили о себе на память пословицу: «Никто не наделал русским так много вреда, как хан крымский да Папа Римский». Не будем спорить о папиной роли в русской истории, а вот крымские ханы и на самом деле навели на Русь немало разору. Непосвященных посвящаем: Крымское ханство откололось от Золотой Орды в середине XV века и существовало до самого присоединения Крыма к России в конце XVIII-го. Все это время им управляла династия Гиреев: Хаджи-Гирей, Махмет-Гирей, Казы-Гирей, Давлет-Гирей, Менгли-Гирей… Все эти многочисленные Гиреи, перечисленные нами не в порядке хронологии, так хорошо известны в России именно потому, что долгие три с половиной века Крымское ханство продолжало дело Золотой Орды: набеги и наскоки на Русь с неблаговидными целями. И Крымский брод на Москве-реке, бают, был назван так потому, что через него по мелководью переправлялись крымские орды, чтобы напасть на Москву. Этот факт вызывал сомнения еще у составителей путеводителя 1831 года издания, но с тех пор прочно укоренился во всех изданиях о Москве. Еще интереснее: бродом, и Крымским в придачу, это место называлось гораздо позже того, как тут возвели в 1786 году деревянный Никольский мост, – по привычке, пожалуй. Отзвуки этой привычки слышатся у Ивана Сергеевича Тургенева: ежели кто помнит, здесь у брода Герасим в свое (середина XIX века) время нашел барахтающуюся у берега собачку и назвал ее Муму.

По всей видимости, отношения с ханством складывались неровные – не всё воевали, иногда и перемиривались. Откуда бы иначе возникнуть в Москве ханскому посольству под названием Крымский двор? А двор был – никто из исследователей в этом не сомневается. Вот когда – это спорный вопрос: в разных книжках нам попадались и XVI, и XVII, и XVIII века. Стоял он, единогласно утверждают, напротив нынешнего ЦПКиО, в том самом месте, где сейчас лежит гигантский спичечный коробок Центрального дома художника. А мог бы, кстати сказать, возвышаться Дом ученых – перед войной этот участок отвели под Академию наук. Маститый Щусев уже разработал проект, но Великая Отечественная спутала планы, а в 60-е годы концепция поменялась совсем – вместо науки место бывшего Крымского двора оккупировали искусства. Ко двору же скажем: именно он лежит в основе всех «крымских» названий: сначала по его памяти назвали улицу Крымский Вал, а потом уже к ней паровозиком прицепили площадь, набережную, проезд и так далее. С проездом, предупреждаем, могут возникнуть трудности – проехать-то по нему проедете, если ремонта на мосту не затеют и пробки не образуется, а вот найти его – это будет непросто, поскольку вы запросто примете его за съезд с моста, чем он, собственно говоря, несмотря на громкое имя, и является. Крымская эстакада, то есть, попросту говоря, мост через Садовое кольцо и Крымскую площадь, была в Москве первенцем среди сооружений, называемых этим изящным французским словом. С 1960 года по ней ездят с Метростроевской (а позже с Остоженки) на Комсомольский проспект и обратно.

И наконец, о единственном в Москве подвесном красавце – Крымском мосте. Свою родословную он ведет от уже упомянутого деревянного моста, разбираемого по весне, чтоб не унесло половодьем. От этого Крымского моста в ненастную погоду любовался Кремлем в 1851 году Алексей Саврасов, а теперь можем любоваться мы – на одноименной картине. В семидесятых годах позапрошлого века ветхий деревянный мост уступил место железному с решетчатыми фермами в виде коробки – позже московская шоферня очень метко назовет его мышеловкой. «Рено», полуторки и ЗиСы ловились в эту западню до 1936 года, пока архитектор Власов, впоследствии прославившийся строительством послевоенного Крещатика в Киеве и стадиона «Лужники» в Москве, не начал возводить здесь мост, подвешенный на цепях к столбам-пилонам. На этом мосту мы с вами и простимся – совсем как цыганка из романса Якова Полонского.

Кузнецкий Мост

Там, где Неглинка-река – не река, там и мост – не мост

Разгадать эту загадку и без подсказок немудрено – мы все учились понемногу. В отмеренную школьной программой дозу знаний, обязательную к усвоению организмом недоросля, к счастью, вошло и «Горе от ума». И потому уже в восьмом-девятом (в зависимости от превратностей школьной реформы) классе каждый российский отрок вынужден прочесть:

А все Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы…

А уж училка «по лит-ре» расстарается, объяснит тинейджерам про улицу французских мод, перескажет, замученная сочинениями, примечания к любому изданию бессмертной грибоедовской комедии. Нам Грибоедов с Фамусовым тоже годятся в гиды, но начнем, пожалуй, без них – со времен и для Павла Афанасьевича с Александром Сергеевичем стародавних.

На Неглинном верху жили-были кузнецы. Савельев жил, Васильев, еще Тимошка с Мартынкой без прозвищ, указывает «Перепись московских дворов» от 1620 года. Ну, жили, конечно, чего ж не жить: берег реки Неглинной (верх!) высокий, водой не заливает. Неизвестно, был ли молод дух этих кузнецов, но вот что знаем точно: ключей счастия они не ковали. Ковали кузнецы оружие, и на работу ходить им было недалеко – поставили, пишут, в конце XV века тут Пушечный двор, вот кузнецы рядышком и поселились. Неглинный верх немедленно стали прозывать Кузнецкой горой, а через речку вскорости перекинули мост. Ну сами посудите, река течет – как же без моста? Мостишко был так себе, деревянный, плохонький, но помним мы о нем до сих пор, потому как вслед за ним Кузнецким Мостом начали называть всю улицу.

Впрочем, в середине XVIII века архитектор Ухтомский построил тут новый, каменный мост-красавец. Жаль только, веку ему отпущено было мало – чуть боле 60 лет. После пожара Неглинку приговорили к заключению в коллектор и мост снесли – за ненадобностью. Современники, говорят, сокрушались: широко разошлась фраза из письма А.Я. Булгакова брату: «Смешно, что будут говорить: пошел на Кузнецкий мост, а его нет, как зеленой собаки». Ошибся московский почт-директор: собаки зеленой, может, и нет, а Кузнецкий Мост остался, причем уже во времена почтмейстерские, они же грибоедовские, был он средоточием модных лавок. Кузнецы уступили престижный, как мы бы сказали теперь, район в центре города знатным богачам. А где деньги, там и места для их цивилизованного отъема – магазины, значит, рестораны и тому подобные заведения.

Первыми это сообразили немцы, а за ними французы. Пока русский медведь развернулся, глядь, все места уже заняты: в описываемые времена лишь один магазин на Кузнецком Мосту принадлежал русскому купцу – остальные иностранцам. Не подумайте, что все лавки торговали мануфактурой и конфекцией: наши чичероне Грибоедов с Фамусовым упоминают и книжные, и бисквитные, и галантерейные. В 1812-м вывески на французском языке исчезли, но быстро вернулись – сначала в 1814 году магазины, а в начале 30-х годов и вывески. Остается только посочувствовать Фамусову: покамест дочку не отправили «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», она изрядно опустошила папенькин кошелек на главной улице московских мод.

Кузьминки

Бывший русский Версаль

Всем вам, без всякого сомнения, известны четыре коня работы русского скульптора Петра Клодта на Аничковом мосту в Санкт-Петербурге. Нет, склероз еще не полностью овладел нашими умами, и мы прекрасно помним, что именно так начали главу, посвященную Большому театру. В данном случае повторение – не мамаша ученья, это обязательный для дальнейшего рассказа пассаж. Подобно тому, как Москва успешно заменила Монте-Карло Грачевкой, она частично может исполнить и роль Санкт-Петербурга – для тех, кто мечтал бы полюбоваться клодтовскими конями на Аничковом мосту. Обойдемся без вояжа в Северную Пальмиру и заменим «Красную стрелу» голубым вагончиком метро. Нам на станцию «Кузьминки» – не слишком-то престижный нынче юго-восток столицы.

Кузьминками, по Далю, непочтительно называют день чудотворцев Козьмы и Дамиана – 1 ноября по старому стилю (или по-нашему 14-е). Поверим знатоку великорусского языка и начисто отвергнем народную легенду, будто жил здесь в страшные по стародавности времена мельник Кузьма и трудился он на мельнице, принадлежавшей Симонову монастырю. Мельницу как раз отрицать не будем – ее подтверждает «Спутник москвича» 1890 года издания. Он же приводит третье (после Кузьминок и Мельницы) название тутошнего села – невыговариваемое Влахернское. Последнее, впрочем, возникло гораздо позже – когда решительный царь Петр презентовал эти земли Строгановым и члены этой семьи построили тут деревянную церковь во имя Влахернской иконы Божией Матери. От Строгановых в усадьбе остались только искусственные пруды на речке Голодянке, она же Чурилиха, она же Пономарка – богата речка именами, не гляди, что Нищенки приток.

Все то, что мы теперь видим в Кузьминском парке, и то, о чем можем только прочитать – уничтоженное временем и вандалами от советской власти, – построено в эпоху Голицыных: один из них получил усадьбу в приданое за девицей Строгановой. Стихи нельзя перелагать прозой, а архитектуру пересказывать словами, поэтому единственная рекомендация, которую мы способны дать вам в этой ситуации, сходна с фразой, некогда сказанной о портрете Нефертити: «Рассказать невозможно – смотреть!»

Кстати сказать, русский Версаль, как не шибко оригинально именовали голицынские владения, посещали много и охотно. Он частный-то частный, а был общедоступным, причем не только для благородной публики. Так доступны теперь многие парки и дворцы, находящиеся в частном владении в странах Европы. В нашей «Стране вохры» и городе особого режима – Москве до этого еще расти и расти, в первую очередь столичным властям. Хотя и их тут есть за что прославить – Кузьминки деятельно возвращают к жизни. В первую очередь восстановили церковь – прежде ценный памятник классицизма служил пролетариату общежитием. По-прежнему потрясает Музыкальный павильон Конного двора работы знаменитого Жилярди. Перед ним и стоят эти самые клодтовские кони – их называют авторской копией, имея в виду, наверное, что те – на Аничковом мосту – поставлены раньше.

Восхитительны чугунные ворота Красного двора и обрамляющие их фонари с фигурами грифонов. За решеткой, правда, просматривается фигура Ильича на краденном у колонны в память Николая I постаменте – в этом контексте штука выходит посильнее Церетелиева Петра. На главный дом не глядите: тот, что для Голицына строил Еготов, сгорел в предреволюционные годы, а нынешний возводили уже в советское время для Института экспериментальной ветеринарии – как раз того, что довел до ручки павильоны и флигели, перестраивая их наспех и с помощью подручных средств. Случай – увы! – в Москве типический, навскид можем назвать хоть церковь Знамения на Шереметевом дворе в Романовом переулке, жестоко изуродованную в процессе эксплуатации строителями социализма.