Чтение онлайн

Сам начав рано «трудовую деятельность», Михаил Яковлевич и сыновей в дело рано запряг. Старший, Павел Михайлович, с 14 лет служил мальчиком в лавке отца. Когда пришла пора сменить того на «боевом посту», он уже имел почти четвертьвековой опыт. Да еще и отягощенный нестандартными решениями. Мы чуть было не позабыли, что были Рябушинские старой веры (интересно, почему это все, ну, или почти все, знаменитые московские торгово-промышленные и одновременно благотворительствующие семейства были старой веры, «рогожскими раскольниками» по словам недоброй памяти обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева?). Вера отцов и поставила Рябушинских-младших (Павла и его брата Василия) в тяжелое положение: указом Николая I староверы с 1 января 1855 года лишались права записи в купеческое сословие, а это означало, например, отмену льгот по армейскому призыву (на купцов рекрутчина не распространялась).

Павел Михайлович нашел такой выход из ситуации, что сделал бы честь любому современному бизнесмену. В каких источниках (ни Интернета, ни разнообразных «Консультантов» не было, да и электричества, собственно, тоже) он раскопал информацию, но выяснил, что в только-только основанном приазовском городке Ейске существует льгота на запись в купечество для людей «истинной веры». И в наши дни добраться до Ейска – проблема, а 150 лет назад… Но Павел Михайлович сгонял-таки в Ейск и привез оттуда документ, подтверждающий купеческое звание его самого и брата Василия.

Долго числиться в ейском купечестве братьям Рябушинским не пришлось: в 1858 году дурацкий запрет (а как еще его назвать, если, как мы отметили, самые крупные капиталы были как раз у старообрядцев) отменили. Вера верой, а после смерти отца Павел Михайлович развелся с навязанной семейством женой, устроил шестерых дочерей в пансион и собрался доживать век бобылем. Но, как известно, человек предполагает… Чтобы не пропадал наработанный капитал, взялся Павел Михайлович устраивать семейную жизнь опекаемому им брату Василию. Невесту выбрал (заочно, по капиталам, дочь хлеботорговца) в столице, отправился туда договариваться о свадьбе и… сам женился на предполагаемой братовой невесте (Василий, кстати, так и не связал себя брачными узами).

В отличие от ветвистого семейства Морозовых, история Рябушинских пока развивается вдоль одного ствола. Вступив во второй брак в возрасте 50 лет, Павел Михайлович Рябушинский к концу своих дней оставил 8 сыновей и 5 дочерей (еще трое умерли в младенчестве, да не забудьте про дочерей от первой жены).

Вот теперь в рассказе о «кроне» (многочисленных потомках одного ствола – Михаила и Павла) и наступил момент «двуликости». Павел Михайлович воспитывал сыновей собственным примером, обучал в коммерческих школах. Мало того, под конец жизни свел все имеющиеся предприятия, финансовые и торговые конторы под крышу одного юридического лица – «Товарищества мануфактур П.М. Рябушинского с сыновьями», чтобы не было у этих сыновей соблазна делить капитал и выходить из дела. По-его и стало. То есть почти так (а иначе бы мы и не стали заводить разговора о двух ликах семьи Рябушинских). Во главе со старшеньким, Павлом Павловичем, семейство успешно трудилось, приумножая и так немалый капитал. Была империя Рябушинских, говоря профессионально, многоотраслевой: кроме «базового» Товарищества (уже многопрофильного), создали Банкирский дом братьев Рябушинских и его преемника – Московский банк, были совладельцами до сих пор известного АМО. Павел Павлович твердой рукой вел не только свое семейство, но и присматривался к руководству всем торгово-промышленным российским сословием (видно, крепкие корни такую мощь давали).

Рябушинский-старший и олицетворял собой при советском строе свергнутых буржуев-мироедов. В качестве примера злобности удушенного класса (мол, не зря это сделали) приводили цитату из выступления Павла Павловича на Втором Всероссийском съезде представителей торговли и промышленности в Москве в августе 17-го: «Нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов…» Серьезные слова, но ошибались товарищи-трактователи: это не призыв, это – прогноз. Действующий до сих пор.

Это одно лицо – работящее, решительное, богатое. Теперь лицо другое: тоже богатое, тоже решительное и работящее. Вроде похоже, но Федот, да не тот. «Федота» звали Николай Павлович Рябушинский. Знаменит не менее, если не более, старшего брата. Но вся его знаменитость – с налетом скандальности. Вот о ком писать роман, да не простой, а авантюрный, да еще и любовный (красивые женщины окружали Николашу всю его долгую, более чем 70-летнюю, жизнь). Ограничимся набросками к роману.

Николай был единственным Рябушинским, который вышел из семейного дела. Все свои средства он не приращивал, а тратил. Но тратил красиво (впрочем, были и традиционные кутежи, за что получил Николай прозвище «Шалый»). Построил на границе Петровского парка виллу (ни больше ни меньше), назвал «Черный лебедь»: классический фасад и модерновый интерьер, причудливая мебель с черным лебедем в овале, посуда с той же маркой, пальмы в саду и леопард в собачьей будке. Молва приписывала Рябушинскому и его многочисленным гостям «афинские ночи с голыми актрисами». Так ли было, кто знает… Решил назначить себя (если не я, то кто же) продолжателем дела Третьякова и Дягилева, владел журналом «Золотое руно» (Брюсов, Блок, Белый), финансировал объединение художников «Голубая роза» (Кузнецов, Судейкин, Сарьян, Матвеев).

Стал терять средства, а в довершение всего крупно проигрался нефтепромышленнику Леону Манташеву. Переехал в Париж, где открыл на Елисейских Полях антикварный магазин. Торговал так успешно (разбирался все же в искусстве), что вновь начал процветать. Очередной слом организовали война и революция, которую он встретил на родине. Все семейство Рябушинских, естественно, уехало. Николай покидал страну последним, успев… послужить новой власти в качестве эксперта по искусству. Восстановил антикварную торговлю. Умело рекламировался: в 25-м году в американском журнале вышла статья «Великие любители» о четырех коллекционерах. Компанию Николаю Рябушинскому составили Морган, Рокфеллер и Вандербильт.

Вот такие лица Рябушинских. Что осталось от них в Москве? Про промышленность больше не будем. Давайте ближе к искусству. Как и остальные богатые семейства, имели Рябушинские склонность к коллекционированию (видимо, повальное увлечение овеществленным искусством – картинами, скульптурами, иконами – объясняется еще и тем, что финансовые вложения такого рода считаются одними из самых эффективных). Михаил Павлович даже приобрел у вдовы Саввы Тимофеевича Морозова Зинаиды знаменитый особняк на Спиридоновке, чтобы было где разместить коллекцию французской и русской живописи.

Степан Павлович с 1905 года, когда было разрешено открывать старообрядческие храмы, начал скупать по всей стране иконы старого письма и одаривал ими новые храмы единоверцев, оставляя самые редкие у себя. К 1914 году его коллекция, наряду с собраниями Ильи Остроухова и Алексея Морозова, считалась лучшей. Сейчас в Третьяковской галерее более полусотни икон из его собрания. Степан сам реставрировал иконы, выпустил научный труд, посвященный атрибуции и датировке знаменитой иконы Божией Матери Одигитрии Смоленской. А размещалась коллекция в домовой церкви самого знаменитого модернового особняка Москвы – дома на Малой Никитской, № 6/2 постройки Федора Шехтеля (и об особняке, и об архитекторе – в свое время, на свою букву). Только потому, что есть этот особняк в Москве, следовало бы упомянуть Рябушинских в «Книге Москвы». А так как славных дел за ними много, то и получилась, уж не обессудьте, одна из самых больших глав.

Рогожская слобода

Центр старой веры

Мы не раз уж говорили: 700 лет московского бытия – это эпоха гужевого транспорта. Многочисленные московские ямщики селились по окраинам около основных трасс. Из этих, сначала загородных, коллективных профессиональных поселений – и Рогожская слобода. Называлась она так, скорее всего, не от популярного продукта мочального плетения, а по имени села Рогожи, последующего Богородска, до сих пор Ногинска. Дорога была накатанной, вела дальше в издревле торговый Нижний Новгород, и потому слобода не отличалась малонаселенностью.

Теперь вынуждены сделать небольшой скачок в историческую, и даже церковно-историческую, сторону. В российской церковной истории существует весьма критический, можно сказать революционный, этап. Затеявшие в середине XVII века обновление (или приведение в соответствие с православным, но не российским, а греческим, каноном) церковных книг и правил ведения службы царь Алексей и патриарх Никон вряд ли ожидали такой реакции, такой тяги к привычному. Мы не имеем права обсуждать правоту той или иной стороны (точнее сторон, так как обрядческих толков существует множество), не нам судить, как творить крестное знамение – двумя или тремя перстами, как проводить крестный ход – «посолонь» (то есть по ходу солнца, по часовой стрелке) или навстречу. И вообще: про раскол мы вынуждены упомянуть потому, что он значительно повлиял на то, какой стала Москва.