Чтение онлайн

Одним из результатов разделения православия и стала Рогожка. Причин, по которым многие из ямщиков остались в старой вере, мы не знаем. Знаем лишь то, что, несмотря на запрет (в разные времена отличавшийся степенью закручивания гаек), старообрядческая община (точнее, общины, так как, повторим, толков было несколько) существовала всегда. Во время чумного поветрия 1771 года за пределы города вынесли массовые кладбища. Выпросили разрешение хоронить единоверцев и московские старообрядцы: беспоповцы – около Преображенского, а поповцы – за Рогожской заставой. А где кладбище – там и сооружение для молений. Так при Рогожском кладбище (и при Преображенском тоже) образовались церковные центры старой веры.

Не будем рассказывать о судьбе рогожских храмов. Отметим лишь, что Покровский храм (возведен в 1792 году, возможно, что по проекту М. Казакова) по площади больше Успенского собора в Кремле и уступает только храму Христа Спасителя. Гораздо интереснее тот факт, что самые известные московские богатеи и (что очень важно) меценаты Гучковы, Морозовы, Рябушинские, Прохоровы, Щукины, Третьяковы, Солдатёнковы относились к тому или иному толку, но к старой вере. Здесь, видимо, сказывалось влияние групповых интересов. Но дело, видимо, не только в этом: скорее всего, причина и следствие переставлены местами. Это не богачи становились старообрядцами, а старообрядцы чаще богатели. Обогащению способствовали привычка работать (столь пропагандируемая отческой верой и традициями) и внутренняя дисциплина. Да и внешняя, так как разного рода увеселения, и уж тем более основная причина трат – пьянство, у старообрядцев, мягко говоря, не приветствовались. Были, несомненно, и исключения (тот же Николаша Рябушинский), но общей картины они не меняют.

Про меценатство – вообще особый разговор. Видимо, религиозные догматы серьезно спорили в купеческо-капиталистических душах московских толстосумов с устремлениями к прибыли. Милосердие, призрение убогих, просвещение (например, дарение коллекций икон старого, дораскольного письма) – всё это было естественным проявлением отческой веры. Да и рабочим на мануфактурах Морозовых – Прохоровых, как теперь стало известно, работалось и жилось не в пример энтузиастам эпохи индустриализации.

Не примите за кощунство, но наш предыдущий рассказ – не о самой старой вере. Есть еще постарше, даже гораздо древнее всяческих волосов-мокошей. Это вера в хороший кусок мяса или иной какой кулинарный изыск. Храм такой веры тоже есть в Рогожской слободе. В доме 17 по Большому Рогожскому переулку расположен музей общественного питания. Чем не память об общественных столовых, организуемых рогожскими социалистами-капиталистами?

Ростопчин

Графские каламбуры

В зале на семьсот мест занято триста пятьдесят – зал полупустой или наполовину полный? Если такой простой бытовой вопрос становится вопросом настроя или настроения, то что уж говорить об истории, которая вся как есть – не более чем точка зрения. Вот, к примеру, выпускал граф Федор Васильевич Ростопчин «Дружеские послания главнокомандующего в Москве к ее жителям», а по-тогдашнему «афиши» – слово «листовка» еще не придумали. Дело было летом 1812 года, и хотел московский генерал-губернатор успокоить москвичей, предотвратить панику, внушить им оптимизм и уверенность в победе русских войск. Поди плохо? Так нет, находятся теперь историки-недоброжелатели, называющие эти афишки образцом легкомысленного и хвастливого патриотизма. И даже пожар Москвы графу приписывают: не хотел он, дескать, отдавать ее целехонькой неприятелю.

Злопыхатели умалчивают о неоспоримых заслугах «русского Марата», как назвал Ростопчина Наполеон: из города были вовремя вывезены и не достались врагу сокровища Оружейной палаты и Патриаршей ризницы, эвакуированы учреждения и жители. После ухода французов из Москвы быстро восстанавливались хозяйство и управление, была организована Комиссия для строений, и скоро Москва, спаленная пожаром, восстала в прежней красе.

Но мы увлеклись и чуть было не взялись пересказывать здесь всю безумно интересную, богатую бурными событиями и противоречивыми действиями жизнь графа Ростопчина. А ведь хотели поведать всего лишь о его своеобразном остроумии. Так, например, в своих мемуарах граф Федор Васильевич написал, что его величайшее счастье состоит в том, что он не зависел от трех личностей, которые правят Европой, поскольку не занимается политикой, богат и достаточно индифферентен к музыке, а следовательно, не имеет ничего общего с Меттернихом, Ротшильдом и Россини. Забавный набор, не находите?

Люди графского круга охотно пересказывали друг другу один его разговор с императором Павлом. «Скажи, отчего ты не князь?» – поинтересовался вдруг взбалмошный император. «Да оттого, – ответил находчивый Ростопчин, – что предок мой прибыл в Россию зимой». – «И какое отношение время года имело к титулу?» – спросил заинтригованный Павел. «Когда татарский вельможа впервые явился ко двору, ему предложили на выбор шубу или княжеское достоинство. Предок мой прибыл в суровую зиму и отдал предпочтение шубе».

Когда после Ростопчина генерал-губернатором Москвы назначили графа Тормасова, Ростопчин, по слухам, сказал: «Москва подтормозила! Видно, прытко шла». И вскоре уехал на восемь лет во Францию. Если взять во внимание его многочисленные антифранцузские сочинения и борьбу с французами, это тоже неплохой каламбур.

Ралле

Привет № 5 от Октябрьской революции

Три ангелочка грузят корзины цветов в… ну скажем, нечто напоминающее перегонный аппарат. Четвертый держит реторту (сосуд, хорошо известный нам по школьным урокам химии) с готовой продукцией и усердно разливает ее в разнокалиберные флаконы. Это не наше представление о процессе изготовления модного в 80-х годах позапрошлого века цветочного одеколона. Это – карманный календарь, выпущенный в Санкт-Петербурге в 1895 году. Двустворчатый красавец в золотой рамочке с аж тремя золотыми двуглавыми орлами в углу изготовлен для парфюмерной фабрики Ралле, о чем на цветном кусочке картона имеется надпись: «Поставщик высочайшего двора А. Ралле и К° в собственных магазинах: Москва: Кузнецкий мост дом Солодовникова и Верхние ряды Красная площадь. С.-Петербург: Невский пр., 18 и Садовая, 25 и во всех парфюмерных и аптекарских магазинах».

Дореволюционной орфографии мы не соблюли, но в остальном за слова отвечаем: московский купец, француз по происхождению, Альфонс Ралле действительно был поставщиком двора Его Императорского величества, а фабрика, открытая им в 1843 году в старой столице, выпускала, как пишут в производственных отчетах, широкий ассортимент парфюмерной продукции. В переводе с языка конторских служащих это значит, что на фабрике варили мыло, губную помаду, кремы, приготовляли пудру, духи и одеколоны, и все это продавали не только в собственных (как мы бы теперь сказали, фирменных) магазинах, но и в каждой торговой точке подходящего профиля. Причем не только в России. Не в пример Брокару, который производил копеечную продукцию и упирал, как теперь говорят, на народные марки, Ралле сделал ставку на состоятельных господ. И не ошибся: чистая публика оценила его труды.

Не только она – на Всемирной выставке в Париже в 1878 году изделия «Товарищества Ралле и К°» были оценены «выше всякой награды», а в 1900 году – получили «Гран-при». Из Теплого переулка в Хамовниках фабрика Ралле переехала за Бутырскую заставу, туда, где стоит и сегодня. Только об Альфонсе Антоновиче там уже ничего не напоминает: свободно воспользовавшись всеми достижениями и рецептами «Товарищества Ралле и К°», пришедшие к власти в революцию назвали отобранную фабрику «Свободой». А ведь не случись Октябрьского переворота, не Франция, а Россия утвердила бы за собой первые позиции в мире ароматов. Почему мы так в этом уверены? Да потому, что именно на фабрике Ралле трудился до 1917 года химик Эрнест Бо. В 1920 году он смешал, как утверждают, 128 разных пахучих компонентов и получил результат, одобренный его работодателем. С 5 мая 1921 года этот состав украшает полки лучших парфюмерных магазинов мира.

Еще не поняли, что к чему? А вот мы назовем фамилию его шефа, и вы сразу раскусите, в чем дело: мадам звали Габриэль Шанель. Из почти десятка пронумерованных флаконов, принесенных Эрнестом Бо на пробу, Коко выбрала флакон № 5. Вот такие плоды принесла Великая Октябрьская социалистическая революция – только пожинал их Париж.

Рождественка

Дар храброй мамы

У князя Владимира Андреевича Серпуховского была мама – княгиня Мария Ивановна. Ну была и была, скажете вы, у всех людей есть мамы, дай им Бог здоровья, если живы. Но вдова младшего сына Ивана Калиты, дочь галичского князя Ивана Федоровича заслуживает нашей благодарной памяти – за тот след, что она оставила в истории и культуре Москвы. Во-первых, Мария Ивановна в одиночку (супруг Андрей Иванович скончался молодым еще до рождения наследника) воспитала смелого сына, который – как помнят все одолевшие школьный курс истории – вместе с Дмитрием Боброк-Волынским командовал засадным полком в Куликовской битве и отважно решил ход побоища, обратив в бегство ударом из дубравы Мамаевы войска, за что и был прозван Храбрым. А во-вторых, безмерно счастливая возвращением сына с поля этой брани, шесть лет спустя на высоком берегу реки Неглинки недалеко от Москвы Мария Ивановна основала монастырь Рождества Богородицы. Знатокам церковного календаря понятно, а остальным объясним: битва на поле меж Непрядвой и Доном случилась 8 сентября старого стиля, как раз в праздник Рождества Пресвятой Богородицы.

Почему серпуховская княгиня учредила монастырь не в сыновнем уделе Серпухове? Да потому, что Серпуховским князь назывался для краткости, а на самом деле имел владения в разных уголках Московского княжества и даже треть от города Москвы. Ему, например, принадлежало село Ясенево, где он живал летом. Зимой, сообщают уважаемые источники, Владимир Андреевич квартировал в Московском Кремле. Не станем дивиться: губернатор Московской области тоже постоянно дислоцируется в столице, а в подведомственную губернию только наезжает. Да и, справедливости ради, некогда было Владимиру Андреевичу в Москве сидеть, он все больше в полях сражений обретался: то с Тверью, то с Рязанью, то с Новгородом, то с ливонцами, а то и с собственным тестем Ольгердом Литовским воевал.