Чтение онлайн

– Только поболтать? – повторил Торлейв, пытаясь понять, в чем же она пытается оправдаться.

– Ну, может, он поцеловал меня один раз…

– Один раз!

– Ну, может, два раза… но больше ничего не было! Клянусь головой… такой добрый человек… такой веселый… Но я вовсе не хочу опозорить дом, когда госпожа ко мне так добра, и ты, господин…

– Кто это был?

– Господин Хельмо…

– Ты виделась с ним наедине?

– Ничего не было, клянусь! – Влатта заломила руки, готовая заплакать. – Один раз. Он приехал, хотел видеть тебя, но ты уехал на Святую гору, а госпожа была на торгу, и он сказал, что подождет тебя. Просил, чтобы я побыла с ним, не могла же я оставить гостя одного! Мы просто поболтали…

– О чем?

– Разве я помню?

– Ты показывала ему библосы? – Торлейв кивнул на листы под ногами.

– Библосы? – Влатта явно удивилась. – Ну… да. Он спросил, умею ли я тоже читать, раз говорю по-гречески… Сказал, что если бы я умела читать, то меня можно было бы поставить старшей в обители, он знает таких женщин и даже девушек… Я сказала, что немного умею читать, матир чуть-чуть научила и меня, когда учила вас двоих, только я не все граммы помню. Он смеялся, говорил, что не верит, попросил показать. Я достала пару тетрадей… я же могу немного прочесть!

– Ты выходила в это время? Он оставался здесь один?

– Нет. – Влатта честно выпучила глаза, но при этом отчаянно терзала свои пальцы.

– Подумай! – голосом, полным сладкого яда, предложил Торлейв.

Он сам себе казался черным и злым, как дракон, и пугал Влатту, чтобы не чувствовать так остро собственную вину.

– Ну, может, ненадолго, он попросил пить, чего-нибудь холодного, было так жарко… Я принесла кваса, пиво я не трогала! – Влатта опять с мольбой взглянула на Фастрид. – Разве нельзя? Он же наш гость, как я могла отказать ему в глоточке кваса!

Торлейв не ответил, Фастрид тоже – она вопросительно посматривала на сына, не понимая, почему он задает эти вопросы.

– Больше ничего не было, клянусь головой святого Иоанниса! – Влатта молитвенно сложила руки. – Тови… господин! Кале кириэ [665] , клянусь, я не опозорила дом! Может, он поцеловал меня, когда уходил, но я не хотела, он сам… видит Пантодинамос Кириос [666] …

Торлейв прикусил губу, чтобы при родной матери не разразиться самой черной бранью. Влатта натворила беды куда хуже, чем если бы понесла от немца, но чутье говорило ему – ей не надо об этом знать, и он глубоко дышал, подавляя гнев.

Побить бы ее – но теперь что толку? И самому не пришло бы в голову, что старые тетради с обрывками греческих басен надо охранять от немцев, как сокровище Фафнира! «Не стремись достичь невозможного, не сожалей о неудавшемся и не верь в невероятное», – так учил однажды хитрый соловей простоватого птицелова. В той тетради было всего два листа из середины повести, но об этом никто не печалился: ни похищенных красавиц, ни отважных воинов и сражений, а только какой-то старик Варлаам вдалбливает мудрые мысли в голову царевичу Иоасафу [667] . Но эти три заповеди Торлейв запомнил с детства и, в отличие от того птицелова, умел применять по назначению. Невозможно было предвидеть такую беду, а раз уж она случилась, нет смысла тратить силы на пустую досаду.

– Ступай, – глухо выдавил он. – С глаз моих. Орлецу рукав зашей.

Влатта убежала. Торлейв снова сел на пол и свесил голову.

– Скажи, за кого ее отдать, – подала голос Фастрид. – Я ее мигом снаряжу. Может, в гридьбе кто-то польстится, там не посмотрят, что ее мать…

– Да пусть бы она хоть… Пергамент. – Торлейв снова перевернул лист и показал матери пострадавший. – Хельмо, сукин сын, обрезал лист… и тот кусок нашли вместе с жабами у Вуефаста.

– Божечки святы! – Фастрид выпустила из рук шитье, во все глаза глядя на сына.

Торлейв молчал, пытаясь сообразить, что теперь делать. Очень хотелось поехать в Ратные дома, сгрести этого стервеца за грудки, припечатать к стене и… А вот этого делать нельзя. Нельзя давать им знать, что тайна жабьего одеяльца раскрыта. Решать, когда кого прижимать к стене, может только Мистина. И ему придется об этом рассказать.

С тяжким вздохом Торлейв встал, поднял пострадавшую тетрадь и завернул в первую попавшуюся сорочку.

– Ты куда? – тревожно спросила Фастрид.

– К княгине.

– Зачем? – Фастрид встала и подошла к нему.

– Надо показать Свенельдичу. Чтобы он знал, откуда…

– Тови, ты с ума сошел. Никому нельзя об этом знать. – Фастрид встала между ним и дверью. – Ты теперь хочешь весь дом опозорить? Чтобы стали говорить, что это мы с тобой Вуефасту жабу подложили? Чтобы нам двор подожгли? Ты не знаешь, до чего люди злы на греков – хочешь с ними заодно пойти? На торгу уже толкуют – мол, пожечь бы их, пока боги не разгневались. Плынь, вон, уже сожгли – туда же хочешь?

– Люди не узнают.

– Вот и молчи. Убери эту дрянь подальше. А лучше бы вовсе сжечь. Ничего не знаем, и все.

– Свенельдич мне велел наши пергаменты проверить. Спросит.

– Скажи, наши все целы.

– Ему? – Торлейв взглянул на мать с сомнением и сожалением.

– Ну а что он тебе – князь и бог? Отец родной?

Своим браком с Хельги Красным Фастрид была обязана Мистине – это он придумал, как уладить притязания двух Эльгиных братьев ко всеобщей пользе, и всех уговорил. Но не по доброте душевной. Фастрид отлично помнила тот день двадцать с лишним лет назад, когда ее позвали к Эльге и там Мистина рассказал, чего они от нее ждут. Она была нужна им, чтобы открыть перед Хельги ворота хазарского Самкрая. Фастрид согласилась – ради Хельги, а не ради них. Любви к новоявленным родичам она и тогда не питала. Ей помнились глаза Мистины – взгляд веселый, полный восхищения перед хитроумным замыслом, оценивающий – выйдет ли из нее тот ключ, который им нужен? Они сознавали опасность, которая будет ей грозить, но это их не остановило. Дальше было еще хуже: во время второго похода на греков именно Мистина вынудил Хельги навсегда покинуть Киев и Русскую землю, толкнул его искать счастья за морями, что его и погубило. Неприязнь к нему несколько лет продержала уже овдовевшую Фастрид в Карше. Но потом она все же осознала: сын Хельги Красного, двоюродный племянник Олега Вещего, может быть полезен и грекам, и хазарам. А значит, ей придется уже сейчас за него выбрать: с кем он. Обида оказалась все же не так велика, чтобы растить сына пособником врагов, и Фастрид вернулась на Русь. Здесь Мистина и Асмунд разделили отцовские обязанности при шестилетнем сыне их общего родича. Жаловаться не приходилось: оба отнеслись к Торлейву, как к родному сыну, хотя не могли не сознавать опасность, которой им грозило само существование законного сына Хельги Красного. Фастрид знала, что обязана Мистине благодарностью за заботу о Тови, но не оставляла мысли: настанет день, и ее сын, зачатый, кстати сказать, в ходе того опасного дела, тоже послужит для Мистины орудием в каком-то опасном деле.

– Он мне верит, – подумав, ответил Торлейв. – И я его не обману.

Он-то знал, какое это редкое отличие – доверие Мистины. Предавший такой дар его не заслуживал.

– Ты не знаешь, чего он хочет на самом деле. Никто этого не знает. А быть с ним… Тови, ты давно не дитя, а я тебе не наседка. Но тебе пора решать, с кем ты будешь. Мистина в силе, пока жива Эльга. Но она не вечна. Мы с ней одних лет. Когда ее не станет… И ведь ты говорил, что хочешь вернуться туда, где остался твой отец. Не то чтобы я этого хотела, пропади он пропадом, этот Арран, но ты мужчина, твое дело – решать свою судьбу. В этом деле тебе поможет Святослав, но не Мистина. Ты и так уже Святославу дорогу перешел, когда с Малушей связался…

– Это он мне перешел! – напомнил Торлейв. – Ты так говоришь, будто это я у него девку сманил. А было – он у меня!

– Улеб Мистинович тебя ничему не научил!

– Научил! – Торлейв прямо взглянул в глаза матери, найдя ответ. – Научил, матушка. Святославу даже брат кровный – грязь под ногами, а я и подавно. Веры ему у меня нет. Кого держаться – я уже выбрал. Еще с тех пор как греки приезжали.

Сунув под мышку тетрадь, Торлейв вышел на двор, где Орлец ждал возле коней, отмахиваясь от Влатты, которая жаждала немедленно заполучить его рубашку для починки. Торлейв велел не расседлывать, чтобы сразу сообщить Мистине, что его библосы ни при чем. Теперь ему предстояло сообщить другое, и по спине продирало холодом.