Чтение онлайн

– Смотри, они как день ясный и ночь темная! – шепнула ей Величана, показывая на Деневера и Торлейва. Эти двое сидели на помосте друг против друг, одинаково подогнув под себя ноги, и толковали то о костяных накладках на лук, то о гнезде «большого папы», где он выводит «малых пап», и даже изображали, вызывая хохот зрителей, как тот при этом хлопает крыльями и кудахчет. – Солнышко и Месяц!

Витляна кивнула, невольно отмечая: при всей признанной в Киеве красоте Торлейва, его светлые волосы и голубовато-серые глаза кажутся ей бледным и невыразительными рядом со смуглой кожей, черными косами и яркими карими глазами Месяца-Деневера.

Утром Витляна проснулась даже раньше обычного, оделась и побежала в поварню с таким чувством, будто сегодняшняя каша и блины должны быть самыми лучшими за год. Когда вышла опять во двор, взгляд ее как-то сразу выхватил Деневера в толпе отроков, умывавшихся у колоды; теперь он был без кафтана, и ее обдало внутри жаром от вида его смуглых литых плеч, черного волоса на груди, и какие-то косточки-обереги на шее показались полными особой силы; она даже зажмурилась, будто боялась ослепнуть. Открыв глаза, встретила его веселый взгляд; вода текла по его лицу, концы черных кос тоже намокли, а глаза сияли такой радостью, будто к нему навстречу вышло солнце. Против воли Витляна улыбнулась – и разглядела, хотя между ними было шагов десять, как Деневер быстро подмигнул ей левым глазом. Чуть-чуть, один намек на то, что этот привет предназначен только ей. С его стороны было дерзостью подмигивать дочери такого знатного господина, как Мистина, но этот луч, соединивший их глаза, проходил над обычаем, как свет над водой.

Проследив, как подают на стол, Витляна ушла назад в поварню. Ее трясло от волнения, сердце щемило. Сейчас мадьяры закончат есть и уедут. Они останутся близ Витичева на какое-то время, может, даже на пару месяцев, пока не распродадут лошадей, но поедет ли Мистина к ним, возьмет ли ее с собой, увидит ли она Деневера еще когда-нибудь – знают только суденицы. Может быть, никогда она его больше не увидит, и надо пойти в гридницу, пока еще он здесь… Но она не шла, новое чувство разрывало грудь и лишало сил. Чем лучше Витляна осознавала мощь этого нового чувства, тем сильнее оно ее пугало своей неодолимостью. Она-то думала, что обладает таким же крепким сердцем, как отец, что никакому молодцу ее не смутить. Мало ли она их видела, от Киева до Пскова! Но ни у кого из тех молодцев не было таких живых карих глаз, таких черных бровей, похожих на раскинувшую крылья хищную птицу, такой теплой смуглой кожи. Если она вернется в гридницу, весь дом поймет, что с ней происходит. А этого нельзя допускать – она ведь обручена с Унегостем Вуефастичем, отцы ударили по рукам… При мысли об Унегосте Витляна невольно скривилась – вспомнились сушеные жабы, – но обручение ведь сохраняет силу. Отец не возьмет слово назад.

Мысль эта была что стрела, сбившая на лету птицу-мечту. Разом обессилев, Витляна села на край скамьи и сидела, сама не зная, чего теперь хочет. Пока не пришла Величана и не окликнула ее:

– Где ты? Они уезжают.

Так сказала, будто все ей ясно. Витляна все же встала и вышла во двор, где угры садились на коней. Деневер, уже в седле, оглянулся, увидел ее и ловко поднял коня на дыбы, приветствуя ее на прощанье.

– Шок шикерт! [681] – крикнул он и быстро прижал сжатую в кулак правую руку к сердцу.

И поехал следом за Варьяшем – прочь со двора.

Вот они уехали, затих за воротами стук копыт. Отроки и прочие расходились по своим делам. Витляна оглядела знакомый с рождения двор – так, как будто он находится от нее за десять переходов, как будто она видит его впервые.

Может, это сглаз? Карие глаза, глаза чужаков, кому сглазить, как не им? Черные длинные косы – нити судьбы воина, что живет в воле богинь, прядущих долю и недолю. Может, вот так на ней сказались те сушеные жабы – лишили воли и здравого рассудка?

Но никогда Витляна не слышала, чтобы от порчи где-то внутри поселялся жаркий ком сладостного света.

– Шок шикерт… – прошептала она, мысленно следуя за всадниками по тропам от Киева на полудень, и эти странные слова виделись ей нитью, что будет соединять ее и Деневера, как бы далеко тот ни ускакал.

Утром, выйдя из избы, мать Платонида обнаружила посреди двора дохлого пса – закинули с торжка через тын. Костреца, челядина, отправили вынести собачий труп в овраг подальше, но к полудню за воротами, между двором и церковью, снова собралась угрюмая толпа. В тын и ворота иерейского двора полетели камни, поленья и дохлые крысы. Прослышав об этом, Эльга послала отроков разобраться, и Чернега вывел конный десяток, снабженный копьями и щитами.

При виде вооруженных всадников толпа попятилась, немного втянулась в улицы, очищая проход, но не разошлась.

– Чего вам здесь надобно, люди добрые? – строго осведомился Чернега, встав перед иерейскими воротами. – Почему дела свои бросили, чего тут ищете?

– Колдуна ищем, злыдаря! – закричали из толпы, но выйти и взглянуть в глаза сердитому десятскому охотников не нашлось.

– Сыскалось, откуда у него бес!

– Могилу, говорят, старую волотову разрыл!

– Оттого и люди мрут!

– Какую еще могилу? – Чернега подался вперед. – Кто чего знает? С чего взяли?

– Витичевские отроки знают! Сами рассказали!

Чернега послал оружника на Олегову гору, но люди Тормара уже уехали вместе с уграми. Однако они успели в ответ на расспросы подробно рассказать, где видели разрытую могилу, и вскоре Чернега, велев толпе расходиться и оставив людей постеречь иерейский двор, передал новости Эльге.

Под вечер к ней явился отец Ставракий, сопровождаемый людьми Чернеги.

– Не вечно же мне от людей прятаться, когда вины на мне нет никакой! – сказал он княгине. – Просил я Господа вразумить, и вот что мне на ум явилось. Во сне слышал голос как бы отроческий: «Подвизайся, Ставракий, не страшись происков вражеских, и в Царствии Небесном примешь награду совершенную». Тут и понял я: коли меня винят неразумные в страхе своем, это мне от Бога указание демона одолеть. Поеду-ка я сам к той могиле, погляжу, откуда бесы злоумия в белый свет лезут. Помолюсь там, отслужу канон преподобному Феодору Сикеоту, буду просить его помощи в таком же деле, каким он сам прославился.

– Что это за Федор? И на него бес Артемида нападал?

– Явились однажды к преподобному Феодору люди, умоляли прийти к ним, изгнать нечистых духов, что во множестве обитали в неком недалеком месте, и не давали пройти без вреда ни человеку, ни скотине, особенно в полдень и на закате. Пошел раб Божий Феодор в то место, велел там выкопать малую пещерку, затворился в ней на всю зиму, и до самой Пасхи сидел, проводя время в посте и молитве. Бесы, не вынеся соседства с преподобным, бежали, как враги бегут от войска, гонимые копьями и мечами. И долго, говорили, по всей той местности слышен был стон и вопль изгоняемых бесов. Такую силу имела молитва Феодорова, что люди после брали землю от той пещеры и больных лечили от всяких недугов: в ком вера была сильна, тот от земли получал исцеление. Я-то не столь силен, как преподобный Феодор, но буду просить его о помощи в изгнании бесов, коли уж они здесь завелись и людям пагубу творят.

– Но не будешь же ты всю зиму в пещере сидеть! – испугалась Эльга. – У нас не Греческое царство – не переживешь холода.

– По воле Господней… – упрямо начал отец Ставракий.

– Ты вот что сделай! – посоветовал Мистина. – Дадим тебе провожатых, отроков с лопатами. Ты свою службу отслужи, а потом да и зароете, что было разрыто. Расскажем киянам, что бежали бесы, а дорога им закрыта – авось народ и успокоится.

Сопроводить отца Ставракия к волотовой могиле взялся Торлейв – по описанию отроков он узнал нужное место и был уверен, что его найдет. С ним напросился Велерад, за ним потянулись и младшие: одиннадцатилетний Свен и его ровесник, старший сын Люта – Веленег. Мистина всех отпустил: понимал, как притягательна для юных умов возможность повоевать с бесом из могилы, только отправил с ними Бера, своего бывшего оружничего, возведенного в должность воспитателя подрастающих отпрысков рода. Сам посоветовал выезжать нынче же, в сумерках, чтобы народ не видел и чтобы проделать часть пути по прохладе. В сумерках Торлейв с его тремя бережатыми явился на Эльгин двор, где уже ждали отец Ставракий с диаконом Агапием и малая дружина с воеводского двора. Эльга велела собрать на всех припасов и дать иерею лошадь. Предлагали лошадь и Агапию, но тот сказался не умеющим сидеть в седле, и его посадили на круп, за спину к Агнеру – у того был самый могучий конь. Торлейв прикусил губу, чтобы не засмеяться, когда увидел эту пару: загорелый, мускулистый старый варяг с его шрамами и повязкой на глазу, и диакон Агапий, «глист бровастый», тощий и бледный. Илисар и Орлец переглядывались, кивая друг другу и шепча что-то, что не хотели довести до ушей самих всадников. Свен и Веленя и вовсе давились от смеха. Они оба, хоть и были вдвое моложе диакона, в седле сидели уверенно. Деневер рассказал им, в их годы любой мадьяр уже стреляет с седла на три стороны, выпуская по три стрелы подряд, и они жаждали обучиться тому же.