Чтение онлайн

Фастрид смотрела с крыльца, как он садится на коня, не глядя на нее. Когда человек становится взрослым? Не когда ему исполняется двенадцать, пятнадцать, семнадцать лет, не когда на него надевают взрослый пояс или вручают меч. Взрослым человек делается тогда, когда по доброй воле или вынужденно начинает ставить себе взрослые цели. Когда обретает внутреннее право решать, чего хочет. Для девки это оборачивается выбором жениха, для мужчины – стороны в сражении. И когда в душе проснулась потребность в самостоятельном выборе, уже поздно говорить «ты ж еще дитя»…

Тетрадь про Ахиллеуса лежала на ларе, Мистина, Эльга и Браня собрались вокруг и смотрели на нее с опаской, как на сердитого ежа.

– Влатта запустила в дом? – повторил Мистина. – Ётуна м… – Он оглянулся на Браню. – Мать ее была потаскуха зазорная, так и дочка выросла того же поля ягодой!

– Ее мать? – Торлейв удивился этой внезапной вспышке злобы, прозвучавшей в голосе Мистины.

Он знал, что Мистина может выразиться грубо, но не имеет привычки ни за что оскорблять людей, тем более столь от него далеких. Чем Акилина могла ему так досадить? Он даже в доме у них бывал редко, Торлейва самого к нему возили.

– А ты не знал? – Мистина усмехнулся в ответ на его замешательство. – Вам не рассказали? Не знаешь, как она в тот монастырь попала, где Хельги ее подобрал? Туда собирали тех девок, что ноги раздвигают перед кем попало за медный фоллис, чтобы они там в грехах каялись и душу спасали. Вот и она была из таких. Тем и Хельги полюбилась, что была кобылка ловкая…

– Ой, молчи! – Эльга двумя руками зажала уши Бране и бросила на Мистину укоризненный взгляд.

– Я не знал… – ошарашенно повторил Торлейв.

В Киеве таких еще не водилось, но, бывая в Царьграде, он сам видел продажных женщин и знал, что это за порода. Но чтобы Акилина… Хотя почему нет? Строгостью нрава она не отличалась, и хотя Торлейв не совал нос в ее дела, в общем-то, знал, что Бёрге Темнота, отец Влатты, был не единственный, кому она являла благосклонность. И Акилина же рассказала им, кто такие гетеры, о которых они читали в Лукиановых тетрадях, растолковала смысл бесед о ревности и деньгах за любовь…

– Как же мать ее терпела? Я думал, она монахиней была…

– Твоя мать связалась с Хельги и была вынуждена терпеть все, что он ей принес. И Акилину тоже.

– Пестрянка любила Хельги, – вступилась Эльга. – И ты сам их поженил. Как же мне жаль, Тови, что ты не знал отца! Его все любили.

Мистина слегка дернул ртом: не все. Но считал совершенно лишним рассказывать Торлейву, сколько раз и за что жаждал удавить его доблестного отца собственными руками и как тот осложнял их дела, и без того очень сложные после плачевного возвращения Ингвара из первого похода в Босфор.

– Ладно. Сделанного не воротишь. Кто еще об этом знает? – вслух спросил Мистина, кивая на пострадавшую тетрадь.

– Только мать. Орлец во дворе ждал, Влатта не поняла сама, в чем провинилась. Но я велел ее вовсе со двора не выпускать и ни с кем из чужих говорить не давать.

– Как ты это вез, никто не видел?

– В сорочку завернуто было.

– Смотри, Пестряныч: молчи, как покойник! – как и Фастрид, убедительно попросил Мистина. – Еще того мне не хватало, чтобы в тебя начали камнями швырять! Тогда я уж верно сам кому-нибудь шею сверну, не удержусь! Вот у меня уже где все это!

Мистина резко провел пальцем под горлом. Торлейв опустил углы рта: понимаю, дескать, – и отвел глаза. Чувствовал себя поневоле виноватым: подвел Свенельдича. За те несколько лет, пока родные дети Мистины жили на севере, он привязался к умному и бойкому отроку куда сильнее, чем Асмунд, у которого своих детей от трех жен был полон дом. Возвращение Велерада и Свена в Киев не сделало эту привязанность меньше, и Торлейв чувствовал себя за нее обязанным Мистине. И вот – так осрамился…

– И знаешь про что девку свою спроси? – Мистина набрел на еще одну мысль. – Не спрашивал ли ее Хельмо про баб-чародеек? Не водила ли она его к Плыни? Может, упоминала о ней, дорогу рассказала?

– Да едва ли она знала бабу Плынь. Мать не пустила бы ее по ворожейкам ходить. Но спрошу, чего уж?

– Нужно сравнить, точно ли отсюда, – сказала Эльга. – Где у тебя то жабье одеяльце?

Мистина послал хирдмана к себе домой за одеяльцем. Привезли, приложили – по величине и разрезу совпало полностью. Еще раз рассмотрели отрезанный кусок.

– Похоже, его золой или песком потерли, – сказал Мистина. – Грязнее стал.

– И страшнее! – Браня выпучила глаза.

– А это что у тебя за библосы? – спросила Эльга. – Там не про демона Ортомидия, что из могилы вылез?

– По Ахиллеуса там, что мог стать новым богом, неба владыкой, но родился от смертного отца и стал всего лишь витязем величайшей славы! – с досадой ответил Торлейв.

– Витязем? Это любопытно. Он был царский сын?

– Ну еще бы! Пошел с другими царями на войну, а там его старший царь обидел: отнял у него девку-полонянку, а Ахиллеус не стерпел и говорит: коли вы так, я вовсе за вас воевать не стану и домой ворочусь…

– Ой, расскажи! – взмолилась Браня, а Торлейв вздохнул: конечно, ей любопытно про спор царей из-за пленной красавицы!

– Давай после!

– Я хочу сейчас!

Торлейв закатил глаза: только не хватало сейчас пробираться через тяжеловесные старинные речения, предназначенные, как сказала Акилина, для пения под гусли… или что там было у них? Но Браня смотрела так умоляюще, что он вздохнул и взялся за тетрадь. Мелькнул коварный умысел: если читать ей как есть, она скоро соскучится и заснет…

– «Воспой, богиня, пагубоносный Пелеусова сына Ахиллеуса гнев, который тысящныя на ахеян навлекл беды… – начал Торлейв, читая по-гречески в уме и тут же перелагая на славянский. – И многия храбрыя ироев… витязей души низвергли в Аид»… Как это сказать – в Навь? В Кощное? В Валгаллу, скорее, раз их на войне убили? «Оставя тела их в брашно птицам и псам на растерзание…» Нет, так с телами достойных воинов не поступают. «Зевсово то изволение тако совершалося: егда Агамемнон сын Атреев, царь народов, и божественный Ахиллеус непримиримою возгорелися враждою»… Позовите из греков кого-нибудь, пусть отец Агапий вам почитает, – взмолился Торлейв. – Нет у меня сил сейчас эту мутотень терпеть!

– Я отца Ставракия попрошу, – обиженно сказала Браня. – Он добрый, никогда не откажет!

– Не показывать бы ему эти кожи! – Мистина кивнул на обрезанный лист.

– Отец Ставракий не выдаст, – сказала Эльга. – Он по себе знает: злыдни вас обоих в болото затянули.

Мистина помолчал, но по старой привычке коснулся груди, где в верхней части когда-то были шрамы, вынесенные из битвы при Ираклии. Эльга знала: так он делал, когда думал о чем-то опасном.

– Никто не проведает, – попыталась она успокоить его. – Я скажу ему, чтобы молчал.